В ответ на не лишённое иронии требование главы суда поделиться с присутствующими своими умозаключениями, безудержно краснея под презрительными позыркиваниями учёного химика, а ещё больше — от недоуменно-выжидательного взгляда заинтересованно наблюдающего за ней Шерлока, леди Хупер, слегка запинаясь, рассказала о том, что ей тоже не удалось обнаружить в мази ни одного из широко распространённых ядов, но при более тщательном рассмотрении она заметила в веществе чётко определяемые остатки растёртых в порошок насекомых, а точнее — гусениц. Удивившись такому странному ингредиенту, девушка припомнила, что совсем недавно читала о лономии — одной из самых ядовитых гусениц в мире. Её обнаружили всего лишь несколько лет назад в лесах Южной Америки. Прикосновение к этому насекомому смертельно для человека, так как вызывает кровотечение тканей и отказ органов, что позволяет аборигенам использовать приготовленный из лономии состав для смазывания оружия и даже ритуальных убийств. Но самое любопытное, что после гибели гусеницы яд начинает постепенно разлагаться и где-то через месяца полтора-два превращается в абсолютно безобидное вещество. Что, по всей видимости, и произошло с предназначенной шотландскому монарху отравой. Если бы не частички весьма характерных волосков, видимые под увеличительным прибором, доказать, что эта мазь какое-то время назад была смертельно ядовитой, практически невозможно*.
Судья, не обращая особого внимания на истерические вопли курляндского престолонаследника о том, что «это же бред!» и «как можно верить какой-то девице?», обратился за подтверждением к несколько призадумавшемуся профессору, который после некоторого колебания, пусть и неохотно, но всё же признал и существование подобного насекомого, и возможность использования его яда в качестве отравляющего вещества. На вопрос председательствующего, можно ли точно сказать, являлась ли мазь ядовитой ранее, эксперт ответил, что это потребует дополнительных исследований, и сир Майкрофт, до этого хранивший по крайней мере видимость нейтралитета, невзирая на явное раздражение разгневанных вмешательством в их юрисдикцию судей и злобные выкрики семейства Курляндского Дома, просто настоял на повторной экспертизе.
Но чем она закончится? Найдутся ли следы яда? Подтвердится ли предположение умницы Молли? Джон так и стоял у окна, размышляя, снова и снова вдыхая полной грудью пьянящий цветочный аромат, совершенно не замечая, как прохладный апрельский ветерок пробирается под тонкую ткань ночной рубахи. Разумеется, он был уверен, что яд находился в колбе, когда княжеский слуга вручал её Шерлоку. Какой смысл давать Преданному пустышку? Не в расчёте же на то, что его верный возлюбленный, испугавшись своего рокового предназначения, отправится в Эплдор, где станет приманкой для шотландского короля? Но даже если у сэра Чарльза и были подобные далеко идущие надежды, он не стал бы делать ставку только на них. Ведь вероятность того, что Шерлок не сможет противиться прямому приказу князя и вынужден будет выполнить его даже помимо своей воли, значительно превышала эфемерность расчётов на жертвенную любовь того, кто, в теории, способен лишь на рабскую преданность. И если бы Шерлок действительно оставался только рабом, он бы, скорее, попросту убил себя, боясь навредить Хозяину Джону…
Шотландец поёжился, но не от холода, а от одолевающих его мыслей и предположений. Да не всё ли равно, чем руководствовался коварный извращенец в своих безумных планах? Важно другое. Сегодня всё решится. Сегодня. Уже скоро.
За спиной отворилась дверь, и по комнате тут же загулял сквозняк, шевеля шторами и занавесями над кроватью.
— Доброе утро, государь, — голос капитана Лестрейда звучал нарочито бодро и уверенно, словно напоминая Джону: на крайний случай у них в запасе есть свой вариант. Тонко звякнул фарфор, послышался звук льющейся жидкости. — Я принёс Вам кофе, сир. Как Вы любите — без сахара.
Это превращалось уже в привычку, в некий ежедневный ритуал: непродолжительное следование от Уайтхолльского дворца до Зала Суда; забитые до отказа зрительские скамьи; кресло в первом ряду подле заботливой Мэри, чьё неизменное участие, ещё вчера кажущееся если не необходимым, то очень своевременным, сегодня по какой-то странной причине ощутилось вдруг навязчивым и — что, конечно же, нелепо — даже не совсем искренним; напудренные парики судей, порядком утомлённых непредсказуемо затянувшимся процессом; каменное выражение лица Короля-Императора, которого возникшее осложнение с ядом вроде бы больше нисколько не волновало, и невозмутимость Шерлока, при всех усилиях последнего неспособная скрыть от Хозяина истинных чувств Преданного: покорного смирения перед выпавшей на его долю участью, какой бы она ни оказалась.
