С какой-то неловкой отстранённостью наблюдая, как Император покидает своё место, направляясь к кипящему людскому водовороту, центром которого стал Холмс-младший, и как толпа, захваченная эйфорией состоявшегося на её глазах чуда, расступается перед сиром Майкрофтом, точно море перед библейским Моисеем, шотландский король мучительно пытался понять, что же ему следует делать дальше. Конечно, больше всего ему сейчас хотелось броситься к Шерлоку, уже несомненно оправданному и спасённому, и обнять его так крепко, чтобы между ними не осталось и крохотного промежутка, не обращая внимания на толпу вокруг и на Майкрофта, которому подобное проявление чувств вряд ли придётся по душе. Но Джон оставался на месте, словно скованный предчувствием неотвратимой потери, пусть и не такой ужасной и невыносимой как раньше, но достаточно тягостной в своей неизбежности.
Почти не мигая, не произнося ни звука, Шотландец смотрел, как Холмс-старший приблизился к брату, как по едва заметному кивку Императора стражники спешно сняли с узника оковы, как холёные руки, передав трость кому-то из толкающихся рядом приближённых, раскрылись навстречу возвращённому прихотливой судьбой родственнику с абсолютно несвойственной сдержанному государственному мужу чувствительностью, и как секундно, неуловимо для менее внимательных наблюдателей, заколебался Шерлок, вглядываясь в лицо Майкрофта с намерением понять, что же означает сие проявление обычно отвергаемой строгим умом сентиментальности.
Обострившимся до невероятности восприятием Джон, прозревая, почти услышал этот молниеносный безмолвный диалог, возможный лишь для действительно гениальных и одинаково думающих людей, что состоялся между братьями, пока все вокруг, расчувствовавшись и умиляясь, сопереживали удивительному событию. Разумеется, Майкрофт, продумавший всё до мелочей, не мог оставить без внимания столь важную часть разыгрываемого для общественности спектакля, как воссоединение братьев: происходящее обязано выглядеть зрелищно и эффектно, переживания должны быть настолько глубокими, а эмоции впечатляющими, чтобы на их оглушающем фоне самое мизерное сомнение в происхождении Шерлока показалось бы абсурдным, а любое напоминание о том, что наследный принц Англии всего лишь чей-то Преданный — абсолютно неуместным.
Невольным и одиноким зрителем наблюдая за этой драмой, скрытой от прочих декорациями сердцещипательной трогательности, Ватсон ясно уловил, как под настороженной сдержанностью, с которой Шерлок оценивал предложенный Майкрофтом ход, бьётся искреннее смятение обескураженной души молодого человека. И как в следующее мгновение, отбросив недолгие колебания, осознав и согласившись с правильностью принятого Холмсом-старшим сценария, младший брат сделал решительный шаг навстречу раскрытым объятиям, в которые тут же и был заключён со всей возможной бережной нежностью.
Толпа взорвалась аплодисментами и одобрительными криками; несколько особо чувствительных дам поспешили упасть в обморок и были незамедлительно вынесены из помещения, дабы своим видом не смущать торжественность момента; подданные английской короны, которых в зале оказалось в избытке, перебивая друг друга торопились засвидетельствовать своё почтение воскресшему члену правящей династии. Братья же, одаривая окружающих благосклонными улыбками и благодарно принимая от них поздравления и заверения в преданности, не снимали рук с плеч друг друга, словно боясь вновь расстаться на долгие годы. Задуманное Майкрофтом было отыграно безупречно, о чём несомненно свидетельствовал царящий под высокими сводами Зала Суда дух эйфории и неутихающего радостного возбуждения.
По-прежнему разделяя всеобщее воодушевление, но всё больше проникаясь ощущением собственной неуместности, Джон поймал посланный ему смущённый взгляд Холмса-младшего, вслед за которым трепетно дрожащая Связь принесла чувство неясной вины. Шотландец зажмурился и опустил голову, стараясь постичь причину этой виноватости, так и не оформившейся во что-либо вразумительное ввиду того, что внимание Шерлока сейчас почти целиком было занято мелькающими вокруг лицами доброхотов, жаждущих хоть как-то посоучаствовать чужому счастью.
Впрочем, Его Величество был уверен — ему, внезапно настигнутому пришедшим откуда-то в эту самую минуту озарением, больше не нужны объяснения.
То, что давно зрело между Хозяином и Преданным, зерно чего он сам заронил ещё в Эдинбурге несколько долгих месяцев назад, то, что рано или поздно должно было случиться и что случилось — он почувствовал это сразу, но был слишком захвачен иными переживаниями, чтобы понять и оценить — в тот миг, когда Шерлок, нарушив самую главную заповедь Идеального Слуги, вонзил кинжал в горло Магнуссена, тем самым не только спасая Джона, но и разрывая сковывающие его долгие годы цепи безвольного и безропотного подчинения чужой воле, теперь предстало перед мысленным взором шотландского короля со всей неоспоримой ясностью. Шерлок больше не был его Преданным. Он вообще больше не был Преданным.
