«Джон!» — нет, имя было другим. И ощущения — тоже другими. Но всё туманится, растекается, приобретает иную форму, и вот он уже чувствует в своих руках крепкое девичье тело, а на губах — поцелуй со свежим ароматом смородины. Девушка смеётся, поглядывает из-под рыжей чёлки, дёргает за тесёмку шнуровки, под пальцами вдруг оказывается мягкая нежная грудь, и он тянется к ней губами, касается, оставляя на светлой коже едва заметные следы. Девушка закрывает глаза и страстно шепчет его имя…
«Шееерлок…» — склонившееся над ним вытянутое бледное лицо и посверкивающие недобрым интересом из-за круглых стёкол очков глаза не вызывают никаких эмоций. Тонкий и бледный язык оставляет мокрый смачный след на его щеке, а сильные и жёсткие пальцы грубо и неприятно сжимают левый сосок. Хозяин. Это всё, что ему, повзрослевшему и вполне успешному воспитаннику Школы, нужно знать и чувствовать. Он, Шерлок, полностью в его власти, он снова обнажён, и это правильно. Так желает Хозяин, а желание Хозяина — закон и источник бесконечного наслаждения. Так его учили, но наслаждения нет, есть только боль и безразличие. Так бывает, это не имеет значения. Ему приказывают повернуться. Он подчиняется и становится так, как велено. Горячее и твёрдое упирается в бедро, а узкое, холодное и острое скользит между лопаток. Мозг чётко идентифицирует размер и внешние характеристики клинка и спокойно отмечает, как тот — ожидаемо и глубоко — вонзается в плечо. Шерлок резко откидывает голову назад, но молчит. Он всегда молчит, и это не нравится Хозяину. Но, пожалуй, это единственное в нём, Преданном по имени Шерлок, что неподвластно магии Подчинения. Он рад этому. Он молчит…
Кричит Джон. Он на поле боя. Плечо горит огнём, кровь тёмным заливает алую ткань мундира, а ругающийся матом Лестрейд во всю силу своих лёгких под свист и грохот канонады орет, призывая солдат на помощь своему королю. Его тащат куда-то прочь, не давая погибнуть под копытами лошадей, а он всё пытается отдавать команды. Одно лицо фантомом сменяет другое — вот обеспокоенные карие глаза Грегори, вот сержант Хопкинс радостно сообщает, что бастион взят, вот что-то причитает, разрывая на нём рубашку, озабоченный доктор Андерсон, вот ехидно искажаются акульим оскалом тонкие губы Чарльза Магнуссена… Чёрт, этот-то каким образом здесь оказался? Пошёл вон, тебя там не было! «О, это не важно, Ваше Величество, — шепчут, ухмыляясь, ненавистные губы, — это не важно. Главное — Шерлок мой, всегда был мой, и всегда будет.» Джон вырывается из рук обступивших его и закрывающих собою друзей: «Ни за что. Я не отдам тебе его, слышишь? Ты, ублюдок, и волоса на его голове не стоишь, он не должен быть рабом!» Магнуссен смеётся в лицо: «Но он раб! Мой раб!» И Джон видит, как трость в руках ненавистного врага упирается острым концом в обнаженное плечо лежащего у их ног длинного стройного тела. «Или ТВОЙ РАБ? Выбирай, Джонни!»
Человек у ног покорен и внешне бесстрастен, лишь ясные серо-зелёные глаза горят напряжением и ожиданием чего-то. Джон — в гневе и желании спасти, он слаб от своей раны и одновременно силён непоколебимой решимостью. Он чувствует раздирающую боль от пули и одновременно колющее давление в обнаженную плоть от металлической трости. Он — негодование и спокойствие, он — ярость атаки и ожидание, он — собранный коренастый охотник и гибкий грациозный затаившийся зверь, он — Джон и Шерлок одновременно.
И в тот момент, когда он это осознает, боль становится совершенно невыносимой, но два тела — стройное, обнаженное и невысокое, жилистое и окровавленное — туманом и гранитом сливаются воедино, наплевав на преграды, на поддерживающие руки друзей и ядовитое шипение врага. Общие мысли, чувства, ощущения кружатся в мощном водовороте, изливаются неукротимым водопадом, утаскивают на глубину, на илистое дно, к самым истокам: детскому смеху, морским брызгам в лицо и чему-то нестерпимо важному и совершенно необходимому, зажатому в детской вспотевшей ладошке.
«Отныне твои тело, и разум, и сердце, и душа принадлежат мне!»
«Отныне мои тело, и разум, и сердце, и душа принадлежат тебе!»
«Да,» — согласно опускает взгляд Шерлок.
«Да,» — уверенно кивает Джон.
И открывает глаза.
====== Глава 10 ======
Ощущения реальности возвращались постепенно, как после глубокого и долгого сна.
Горечь и металлический привкус во рту. Удушливо-приторный запах благовоний, забивший ноздри и горло. Шум в ушах, через который пробивается чей-то испуганный, зовущий его голос. Сумеречный свет коптящих факелов сквозь приоткрытые веки. Горячие длинные пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в предплечье.
И над всем этим — удивительное чувство абсолютной полноты и законченности.
На плечо, осторожно потормошив, легла чья-то ладонь:
— Ваше Величество, умоляю! — запричитал над ухом голос мэтра Ромуса. — Очнитесь же наконец!
