Не смея шелохнуться, не будучи в силах оторвать взгляд от металлического обода, впивающегося в растёртую шею при каждом очередном рывке, Ватсон чувствовал, как тягучий холодный страх накрывает его, прилипая к коже Нессовой одеждой*, отравляя безнадёжностью и чувством собственного бессилия. Существо, рвущееся к нему с привязи, больше не было Шерлоком, от него осталась лишь оболочка, вместилище для сломанного сознания. Джон терял, терял его — и ничего не мог с этим поделать, разве что погибнуть вместе, умереть душой, разделяя с любимым неизбежность настигшего их кошмара. Ведь даже в таком ужасающем виде Преданный был бесконечно дорог и важен ему, и Шотландец точно знал, что не откажется от подаренного судьбой Ангела несмотря ни на что, будет беречь, охранять, будет искать способ излечить — пусть это хоть тысячу раз невозможно! — будет держать в собственных объятиях, а не заключать в оковы, если у того случатся приступы буйства…
Но Бог мой, как же это должно быть страшно — изо дня в день видеть в глазах возлюбленного душу, при жизни низвергнутую в преисподнюю…
Рычание перешло в жалобный скулёж, и Джон, изнемогая от жалости, не имея сил больше сопротивляться, готовясь принять неизбежное безумие, которому он, очевидно, никак не мог помешать, даже стремясь к этому всем сердцем, сделал шаг навстречу тянущимся к нему рукам, понимая, что сии объятия могут оказаться для него последними в жизни. Раз я не могу спасти тебя от ада, значит мы спустимся туда вместе. Я не оставлю тебя одного…
Жёсткие безумные пальцы впились в напряжённую спину, сбитое, приглушённое дыхание опалило плечо даже через слои одежды. Больно. И жутко. Джон замер, покоряясь, не пытаясь избежать уготованного жестоким провидением, отдавая себя решительно и безраздельно. Бери. Так, как тебе нужно, как необходимо, я буду рядом, где бы ты ни оказался. Не решение — воплощённая настойчивая потребность. Без вариантов.
Сжатый в комок скрюченных нервов, потерявший иные ориентиры, кроме любящего и сострадающего сердца, стучащего вблизи от его собственного, Преданный затих, но внезапно пропитавшая окружающее пространство непредсказуемая тишина, скорее, изумила Ватсона, нежели принесла облегчение: невзирая на видимую передышку, какофония безраздельно оккупировавших Шерлока эмоций всё больше напоминала королю раскрытую, но написанную абсолютно недоступным разумению шифром книгу.
Опустив глаза, сам едва не сходя с ума от изматывающей неопределённости, Шотландец потянулся к Преданному умоляющим слабым протестом: что это? что ещё? какое новое испытание посылает нам безжалостное небо? — но вместо ожидаемого приговора, настороженно и удивлённо, не доверяя самому себе, вдруг различил в сознании возлюбленного робкие, словно весенние первоцветы, проблески здравомыслия, восстанавливающего разрушенный хаосом порядок.
Ещё тревожно, но уже возрождаясь от рвущего сердце отчаяния, Ватсон наблюдал, как мысли и чувства Шерлока, перемежаясь, приобретают всё большую ясность и отчётливость. Первым сквозь ментальную Связь донеслось ошеломление: Как я мог? Как я мог так отдаться собственным переживаниям, что посмел позабыть о Джоне? — затем парализующий страх: Джон гибнет вместе со мной! Недопустимо! Стоп! — а после всего — безграничное желание спасти, не дать, не позволить разделить своё падение, и безоговорочное понимание того, что сие может быть достигнуто лишь одним единственным способом: остановиться самому, очнуться, прийти в себя, найти точку отсчёта, клочок твёрдой почвы под ногами в океане захлестнувшего его сумасшествия!
Замерев в трепетной надежде, король видел, как дойдя до самого дна, почти переступив тонкую грань, отделяющую гения от безумца, Шерлок остановился и медленно, с неимоверным трудом, но твёрдо и решительно попятился от края, понукаемый ужасом неосознанного ранее риска утянуть с собой в безвозвратную пропасть и того, чья жизнь и благополучие были для него священны. Преданный возвращался, движимый новым, более сильным, чем любые призраки прошлого, импульсом — не позволить Джону погибнуть вместе с ним, не дать его жизни превратиться в бесконечный кошмар, и считая приемлемой ценой любые приложенные для этого усилия. Сия путеводная нить, с каждым мгновением становясь всё крепче, уверенно вела обе заплутавшие, неразрывно связанные между собой души из коварной западни, выстроенной когда-то не без участия вероломного князя Магнуссена.
Отступая — шаг в шаг — вместе со своим избранником в реальный, наполненный красками, звуками и запахами мир, Ватсон, всё ещё потрясённый и обескураженный бесконечным потоком жутких событий, но уже обнадёженный, уже видящий свет в конце этого трудного обратного подъёма, частью расхристанного в хлам сознания искренне надеялся, что сия ловушка станет для них последним напоминанием о давно умершем враге. Адская фантасмагория, порождённая действительными кошмарами минувшей ночи, постепенно рассеивалась, оставляя на душе и губах горький пепельный привкус…
