Проходит пятнадцать минут, а мамы все нет, а Рэндалл вещает о финансовых тонкостях дела с работы. Когда Роуз выходит из кухни с персиковым пирогом в рукавицах, ее взгляд устремляется к маминому пустому стулу, и она хмурится.
– Меган, – говорит она, перебивая бесконечные детали дела Рэндалла. – Сходишь наверх сказать своей маме, что десерт готов?
Я смотрю на нее с благодарностью и сбегаю в коридор, проходя мимо фотографии со свадьбы папы и Роуз. В спальне Эрин темно, дверь приоткрыта. Я толкаю ее и вижу Эрин в постельке, уже спящей.
– Мам? – шепчу я, и тут же замечаю ее в кресле-качалке с закрытой книгой на коленях.
Она торопливо вытирает глаза.
– Привет, дорогая, – говорит она тихо и натянуто улыбается. – Все едят десерт?
Пытаясь сообразить, что ответить, я вижу, как она поправляет блузку и откладывает книгу, явно собираясь просто спуститься обратно.
– Ты… ты в порядке? – выдавливаю я.
– Абсолютно, – уверяет она меня. – Есть в этом доме… что вспомнить. Не стоит беспокоиться.
Я следую за ней в коридор. Фотография со свадьбы папы и Роуз выглядит чуть слишком большой и чуть слишком красивой. Я чувствую, что стоит что-нибудь еще сказать маме, но решаю не давить на нее дальше, потому что знаю, что ее расстраивает. Нет смысла об этом говорить, ведь я не могу ничего изменить, и она явно страдает и без моих слов.
Я знала, что эта поездка – ошибка. Эта мысль жжет мне сердце, как тавро. Я знала, что она принесет боль маме. Я знала, что она напомнит ей о прежней жизни с папой, о его новой. Ей было недостаточно переехать из этого дома, когда они развелись, – ей пришлось уехать из Орегона на юго-запад, чтобы убежать от всего, что напоминает о человеке, о котором она все еще тоскует.
Я – тоже такое напоминание.
Это то, что нас объединяет. Мы всегда смотрим вслед людям, которые оставляют нас.
Я проплываю через учебный день в черном облаке.
Когда дневная репетиция заканчивается в 5:30 и автобус на Эшленд стоит снаружи, я нахожу Энтони на парковке. Он постукивает пальцами по ноге, и его губы подергиваются – он не может дождаться возможности сказать свои реплики. Несомненно, он замечает мое выражение лица и чутко перестает, вместо этого обнимая меня, прежде чем отправляется искать Тибальта и Бенволио.
Мечтая присесть и закрыть глаза, я присоединяюсь к очереди в автобус; несколько человек стоит между мной и Тайлером, который заключает в объятия Маделайн. Конечно, она пришла в школу, чтобы его проводить. Она не едет в Эшленд, потому что у нее интервью с выпускниками в эти выходные для вступительного заявления в Принстон – что ей, конечно, удастся на отлично.
Они с Тайлером наконец отлипают друг от друга, и я вижу слезы в глазах обоих, будто мысль о двухдневной разлуке абсолютно невыносима.
Я мотаю головой, а она поворачивается – и я вижу, что у нее в руках. Это горочка шоколадного печенья на той же тарелочке в форме цветка, которую она приносила мне в школу, когда мои родители разводились. Она ее давно не доставала – не было необходимости.
Ее взгляд встречается с моим меж голов одноклассников. Не говоря ни слова, она оставляет Тайлера и идет ко мне.
– Не стоило, – говорю я, принимая тарелку из ее рук.
– Конечно, стоило, – отвечает она безапелляционно. – Ужасно, что тебе сейчас приходится ехать в Эшленд, но звони мне в любой момент. Правда.
– Буду, – обещаю я. Я ей звонила вчера вечером рассказать, в каком виде обнаружила свою маму, и за разговором пролетело два часа. Я бы говорила с ней и дольше, но мне пришлось постелить в гостиной, и взрослые постоянно ходили мимо то в туалет, то попить, так что у меня не было возможности уединиться.
Мы продвинулись чуть вперед в очереди, и вот уже мне пора заходить в автобус. Но я задерживаюсь на первой ступеньке.
– Эй, – зову я ее. – Кажется, нам нужно устроить ночевку, когда я вернусь домой.
Она улыбается.
– Определенно. – И машет мне на прощание, а потом уходит к школе.
Я протискиваюсь к пустому ряду ближе к концу и занимаю место у окна. Люди начали заполнять автобус, и я замечаю несколько пар глаз, осматривающих место рядом со мной. Я кладу тарелочку с печеньем на пустое сиденье, занимая его. Когда заходит Оуэн, я наблюдаю за ним краем глаза, глядя в окно.
Наконец автобус ожил и заурчал, и я закрываю глаза. Чтоб уж наверняка, вставляю наушники, универсальный знак «не беспокоить». Какое-то время не включаю ничего, пытаясь повторять в голове реплики. Но я включаю старый плейлист, когда понимаю, что единственное звенящее в моей голове – это слова не Джульетты, а мамы: «Есть в этом доме… что вспомнить. Не стоит беспокоиться».
Я держу глаза закрытыми сорок пять минут, пока мы не подъезжаем к «Бургер Кингу» на ужин. Среди тридцати старшеклассников, заказывающих бургеры и переживающих из-за премьеры, мне нетрудно спрятать нос в своем сценарии и избежать разговоров. Через час, когда наступает ночь, мы уже снова в пути.
