Именно из-за этих переживаний я полюбил пса и понял, что он мне дорог. Что это прекрасно, когда возвращаешься домой, а он скачет как лошадь и норовит лизнуть мне лицо. Даже не расстраивает то, что Ёся любитель немножко пошалить. Сгрыз: компьютерную мышку, два кабельных провода, сотовый телефон, две пары наушников; в клочья: 3 покрывала, 2 простыни, подушка. И ещё много, много чего… Хоть наказывай, хоть нет! Но он мой ребёнок. Сколько мы пережили и ещё переживём?
– Сэтрэмаль, моншерфис(1) – только и остаётся сказать на все его проказы.
Ладно, засиделся… Пойду что ли с собакой погуляю, а то вон поскуливает, просится уже.
Примечание: 1 – это очень плохо, мой милый сын (фр).
О заметках
Записался я однажды в школу журналистики. Там весело. С ребятами можно поболтать, узнать от преподавателей о том, как нужно писать заметки, репортажи, статьи, эссе. Особенно приятно отправится на задания, чтобы сделать заметку о каком-либо событие. Бывает столько сил, столько времени угрохаешь на это, а тебя обрежут до постыдных размеров, и не знаешь, как в глаза людям смотреть, которым обещал будто я так напишу и про вас и про вас… Но нет. Листаешь газету «Вечерний Оренбург», листаешь, листаешь и хорошо если найдёшь то, что писал в каком-нибудь уголке милиписеньким шрифтом, а то можно и вовсе не найти. Но я всегда радуюсь. Чувствую, что не просто, как сорная трава в землю врастаю, а приношу посильную пользу обществу.
Наверно это мой ад
Когда я покончил с собой, ничего решительно не изменилось. Я всё так же ходил по Земле (даже не летал что меня крайне удивило). Правда всё было как-то вяло и будто замедленно, словно я ещё был под влиянием таблеток, которых наглотался перед тем, как сброситься с крыши. Ничего особенного из прожитой мной жизни мне не вспоминалось, последним ярким моментом осталось ощущение падения. Это был вовсе не полёт над серым асфальтовым морем, как я того мечтал. А скорее грубое падение, как бы упал мешок с навозом с высоты 16 этажей просто шмяк и смерть; боли не было. Чувство ненависти к себе до сих пор есть, даже умерев, я не убежал от себя. А ведь так хотелось забыть на Вечность. Навсегда покончить с собой и не мучиться. У кого-то есть весомые причины умирать, а у меня были ли они? Скорее всего да; даже ещё помню парочку из них, но разве это так важно? Я не умел жить, вот что главное; не мог приспособиться к миру (для меня огромной тюрьме); не мог терпеть непрерывное насилие над собой…
Я, безусловно, подлец, потому что бросил тех, кто всё же, несмотря ни на что меня любили. Таких мало, всего трое, все родные. Да я жесток, бессердечен, думал только о себе. О том, чтобы не страдать. Конечно, были попытки с моей стороны научиться жить, но все они провалились, да и нормально ли это: тому, что даётся с рождения всем, мне приходилось учиться, будучи в здравом уме? Не знаю, не знаю; быть может, я плохо старался. Но теперь уже ничего не вернуть. Честно сказать кроме сожаления по моим родным вовсе не скучаю по жизни, и возвращаться не хочу. Зачем? Мне было скучно. И люди мешали скучать. Здесь же, когда я мёртв и могу бродить по городу в полнейшей тишине ночью так хорошо и спокойно; никто не мешает предаваться одиночеству, не понукает тупыми жизненными ценностями: семья, работа, деньги, друзья, гармония и счастье. Зачем они мне? Я не способен на это; не приспособлен…
Но мои прогулки были не долгими. Мне просто дали время попрощаться со всем, чем жил. Но я потратил его впустую. Через пару дней словно притянуло на свои похороны, на кладбище, ставшим родным для меня. Здесь было не так уж много человек. Мама и сестра с мужем. Бабушке не сказали, да и она разболелась, так что не смогла бы прийти. Скромно похоронили, как самоубийцу. Я мечтал, чтобы мои органы отдали врачам для пересадки больным людям и чтобы тело сожгли в крематории, но так и не написал прощальной записки. Умер молча и глупо.
Мне уже нельзя было никуда пойти, да и не хотелось. Долгими днями я сидел или стоял возле своей могилы. Иногда прогуливался на пару шагов взад вперёд и снова останавливался. Порой падал на колени: беззвучно плакал и пытался молиться…
Ничего не хотелось, словно я знал, что мне нужно переждать какой-то срок, а потом случится нечто, самое главное, что может быть за всё время существования души человека.
И я дождался. На 40-ой день моя душа сжалась в размеры ушка самой тоненькой иголки и очутилась в месте, где не было ничегошеньки. Это было самое пустое и бесцветное пространство, которое мне доводилось видеть. Человек, внешность которого я как не силился не смог уловить и запомнить подошел ко мне; остановился в двух шагах и стал рассматривать с лаской и нисхождением, как художник на свой давно нарисованный мольберт. При жизни я верил в Бога и наконец, встреча с Ним состоялась.
– Здравствуй, – просто сказал я.
Он по-доброму и с умиротворением улыбнулся.
– Я всегда здравствую, – ответил Он тихим и будто безразличным тоном.
Пауза, Он словно не желал говорить со мной.
– Так что в ад мне дорожка? – Посмел поинтересоваться я.
