Имея общность в том, что у нас не складывались дружеские отношения со сверстниками, мы как-то сразу начали общаться при первой же встрече, будто знакомы всю жизнь. Я тогда первый раз, четырнадцатилетним подростком, пришёл в местное литературное объединение раньше нужного и застал её, ожидающую начала занятия. Начали с того, кто что пишет, я заявил, что написал фантастический роман на пятьсот страниц, на мой же вопрос Алёна ответила: «да так, чепуху всякую». Позже я узнал, что её уже не раз наградили литературными премиями. Хотя мы и разговорились, но я ничуть её не узнал и сложно сказать, спустя сколько времени, может быть, годы я начал по-настоящему понимать, что это был за человек.
Есть у неё любопытная манера дурачить людей. Она будто всё время играет одну ей понятную игру. Но лишь глупый бы обиделся, услышав её добродушный смех. А бывает, сохраняет такое серьёзное выражение лица, говоря несусветную нелепость, что ни за что нельзя не поверять сказанному.
– А чего не выдумать, коли люди любят сказки? И мне весело от того, – говорит Алёна.
Но, пожалуй, единственный человек над которым Алёна тогда зло смеялась, это была она сама. Я находил в этом нечто притягательное, обычно юные девушки очень щепетильны к своей персоне и никаких шуток на свой счёт не терпят. Алёна не только была равнодушна ко всем шуткам или даже издевкам сверстников, но и сама о себе говорила с большой иронией, я бы даже сказал, с самосарказмом. Он выражался и в сниженном стиле речи, и в насмешке даже над самыми важными для девушки чувствами. И она никогда не стеснялась признаться в том, что другие никому не говорят. Потому каждый был готов бросить камень в её сторону, хотя сам ничем не лучше. Я говорю в прошедшем времени об этом её качестве, потому что теперь Алёна совсем другая, она примирилась с собой…
В черте самоиронии у неё своеобразно сказывался подростковый возраст, попытка заявить свою «инаковость», но более всего поруганная первая любовь. Подозревая эту трагедию, я бессовестно пытал Миленкову на тему любви. Лаф – так на богомерзком аглицком Алёна называла это чувство. Она и сама понимала, что история, бывшая с ней, чуть ли ни каждому покажется глупостью, и потому со злостью и желчью за напускным равнодушием рассказала её. Так бывает, когда человек злится на себя и хочет понять, что же всё-таки произошло, а выходит, что ничего не произошло…
***2013 год
Однажды, летним днём, когда мы сидели на скамейке у моего дома и молчали, я включил на телефоне романс Ахматовой «так беспомощно грудь холодела». И должно быть, он ей напомнил историю её любви. Внезапно, в привычной для себя манере, Алёна начала рассказ:
– Три года назад, познакомилась я с одним футболистиком, ростом он был не велик, а на лицо симпатишный: темноволосый, глаза зелёные, губки пухлые, весь аппетитный. Тогда, правда, я об этом не задумывалась, даже не замечала. Полюбила, как любят сестёр или братьев, но может быть, даже сильней.. . К своему стыду, именно так я тогда и думала. Он на четверть эстонец и фамилия у него смешная от деда досталась – Пяткус. Надо сказать, что-то от эстонца в нём присутствовало, тормознутость, что ли, или это качество характерное для футболистов? Я так мало знаю людей! Уж не припомню как его имя, Митя, Максим? Про себя и в разговоре с подругами я всегда говорила Пяткус, и очень гордилась, что у моего объекта воздыханий столь восхитительная фамилия. Да, я любила Пяткуса… За два года нашего знакомства, мы встречались всего четыре-пять раз. Между тем, много переписывались в соцсетях. Мучилась я, пожалуй, и он страдал чуток от моей назойливости, а когда призналась, что люблю его, он равнодушно ответил: прости, но ты некрасивая. Ах, жаль! – но кому-то же нужно быть некрасивым, не правда ли? Девушки в принципе, когда любят, почти всегда страдают, вот некоторым, даже в удовольствие. А мне-то как нравилось!
так беспомощно грудь холодела,
но шаги мои были легки…
Я рефлексирующая мазохистка, ты же знаешь, перебираю в памяти останки прошлого. Только неделю назад как выкинула все письма ему. Складывала их в конверты, хранила в ящике стола, но и не думала отправлять, хотя фантазировала на эту тему, как он получит, как прочитает, что подумает…
Грустно, конечно. Раньше я могла думать, что одинока, потому что безнадёжно влюбилась и никого не вижу кроме него, теперь же я понимаю: я одинока, потому что чудная и некрасивая, так было всегда, но моя любовь покрывала романтическим флёром эту прозаическую и горькую правду.
Алёна призадумалась. Она сказала «грустно», но в её глазах не было грусти, а скорее, детская обида, в которой нет злости, но есть понимание, что с тобой кто-то поступил не хорошо. Но это было лишь на короткий миг. И вот уже снова, слегка улыбаясь и прищурив глаза, она, как мне сначала показалось, перескочив с одной темы на другую по своей причудливой девичьей логике, продолжила рассказ.
