Та же улыбка…
– Я могу дать только рай. Но ты сам уже создал свой ад, туда тебе. Обратно.
– Опять жить? Возвращаться к тому от чего ушёл?
– Ты не сможешь больше жить. Твой ад у твоей могилы, то о чём ты мечтал.
– Но как же? Почему? Разве я не заслуживаю покоя? – Начал в порыве и тут же истратил всю энергию – ведь столько страданий… – уже едва разборчиво пробормотал.
– Заслуживаешь. Ты многого достоин. Но я ничего не могу тебе дать.
– Почему? Слабо проговорил я.
– Не примешь. Помнишь, ты отрёкся, проклял меня и согнул надвое свой крестик, данный при крещении. Мне было больно, – он протянул потускневший небольшой серебряный крестик на ладони. – С тех пор я забрал его себе.
– А как мне было больно, знаешь? Ты Бог, разве испытываешь боль?
– Да. Всякий раз, когда испытываешь её ты и миллиарды людей, что живут на земле.
– Ты меня Сам покинул. Я не мог терпеть насилия… за что оно было мне?
– Я всегда был рядом. То, что случилась с тобой, то чего ты не мог терпеть, было лишь испытанием. Ты должен был со смирением принять все тяготы и лишения, тогда был бы достоин того наивысшего торжества духа, которого достигают праведники. Но ты выбрал другой путь. Свой. Прости, я ничем тебе не могу помочь.
Во всём духе была мелкая дрожь. Я понимал, что Он говорит Итину.
– Но разве нельзя всё вернуть? Поправить? Я больше не предам Тебя! -Всхлипывая говорил я, стоя на коленях перед Ним.
Он подошел ко мне ближе. Провёл рукой по голове.
– Нечего, ничего. Мне очень жаль, ты был хорошим ребятёнком когда-то.
– Не уходи, побудь ещё со мной. Я не смогу больше один в исступлении просил я.
– Нельзя. Ты создал свой ад, возвращайся, испей его до дна. До конца Вечности…
– Не уходи…
– Прости.
Больше нет пустоты, где был Бог; я снова сижу на коленях у своей могилы. У холодной мраморной плиты ночью. Осень. Дует резкий холодный ветер; его конечно не ощущаю, но помню какой он бывает с того времени как ещё был жив. После разговора с Богом я окончательно опустошен, больше нет мыслей и не о чем размышлять. Молиться и плакать уже нелепо… Вдруг с новым дерзким порывом ветра, что-то звякнуло и упала прямо передо мной. В темноте нащупал рукой этот предмет и вдруг меня охватил ужас. О, если бы живой человек испытал мою последнюю боль, последнее страдание! Он бы умер, умер тут же моментально с обезображенным лицом неистового горя, которому нет названья и сравненья! Бог простился со мной. Это был мой первый нательный крестик… Согнутый надвое, порывом детской ненависти и обиды о том, что никто не спасёт и не сохранит.
Я Вечность у могилы. Проходят века, тысячелетия. На месте кладбища давно построили развлекательный центр. Мимо ходят люди; резвятся, смеются дети, частенько они шастают сквозь меня. Но всё равно: сжимаю свой согнутый крестик и смотрю на несуществующую, но всё такую же холодную мраморную плиту. Меня нет… Не спасёт. Не сохранит…
Диалоги с Алёной Миленковой
(выбранные части с 2009 по 2017 г)
Пролог
Самая чудная девушка из всех, что я встречал – это Алёна Миленкова, моя лучшая подруга. Прежде всего, я ценю её как человека образованного и эксцентричного. Взять хотя бы то, что она сочла необходимым сначала изучить французский язык, как более нужный для интеллигентного человека, а уж затем английский. Но, несмотря на свою мнимую «аристократичность», она спокойно может бескультурно высказаться, совершить что-нибудь безумное, как-то: встретиться с маньяком, напиться водкой , выставить кого-нибудь дураком и много другого, что без знакомства с ней покажется постороннему человеку безумством. Это у неё вместе уживается: она и скромница и развратница, и все обманываются всякий раз, не понимая, кто она есть на деле; она человек о двух, трёх идеях сразу. А, может, и более.
Познакомились мы еще, будучи подростками, мне было четырнадцать, Алёна на год старше. Была она худенькой и симпатичной девицей, а уж к совершеннолетию чрезвычайно похорошела, и даже некоторые из тех, кого раньше отпугивал её характер и неприветливость на ласку, стали волочиться за ней. Алёна слегка курноса, имеет тонкие насмешливые губы, длинные русые волосы, самое же притягательное в её лице это глаза, дымчато-голубая радужка которых имеет тёмную обводку. Фигура её стала чрезвычайно комильфотной, переводя на современный – «всё при ней». Наряд всегда скромен, можно было бы и не приметить особого стиля, разве что, в основном, платья и никогда не видел её в джинсах или брюках. Как это бывает у людей, которые выросли преимущественно в одиночестве и вплоть до школьного возраста почти не общались со сверстниками было в её движениях и разговоре нечто характерное, хотя и мало заметное постороннему.
