Хотя душа дракуса не пошевелилась, когда я коснулся ее вместилища, я очень четко почувствовал ее. Сущность дракона словно заполняла весь глаз. Под молочной поверхностью глаза пылала печь жизни, и я мог ощутить ее жар, положив ладонь.
Конечно, он спал, но это был сон пресытившейся змеи, которая вынуждена бездействовать, отягощенная добычей в брюхе. В таком сне она растет и растет, пока не сбросит кожу и не выползет на поиски более крупной жертвы.
Я сам не знаю, почему не сказал об этом отцу. Трудно судить, повлияло ли это как-то на события, которые произошли позже. Разумеется, в тот момент я бы снискал уважение, если бы объяснил, что чувствую существо в глазу, если бы поведал о странной связи между собой и древним чудовищем. Я мог высказать совершенно безумные предположения. Мог заявить, что нас с драконом соединила судьба. Что я читаю его мысли. Что касаюсь его мощи. Уверен, это произвело бы впечатление на отца и Каззетту.
Однако я промолчал.
Быть может, я слишком долго жил среди людей, практиковавших фаччиоскуро. Быть может, хотел сохранить что-то личное в своей жизни, где меня постоянно изучали, подталкивали и проверяли и где все полагали, будто знают меня как облупленного. Быть может, я вспомнил тот давний случай, когда рассказал семье, что видел теневую пантеру, а мне никто не поверил. Или, быть может, на меня повлиял дракус, заставив желать скрытности, как драконы, по слухам, желают золота.
Даже сейчас я не могу понять свои мотивы.
В последовавшие недели я часто возвращался в отцовскую библиотеку. Иногда сидел и украдкой рассматривал глаз, работая с гроссбухами или слушая переговоры за доской. Иногда стоял под дверью, если библиотека была заперта. А иногда, в глухой ночи, когда все другие спали, прокрадывался к дверям, прижимал к ним ладонь и чувствовал обитавшее внутри создание.
Оно было там. Словно зуд. Оно было живым. Между нами существовала какая-то связь.
Я прижимал руку к двери, ища его, ища то присутствие, то таинственное существо. Силился уловить медленное дыхание, ощутить огромные сложенные крылья, свернутый хвост…
– Ай, Давико. Что ты делаешь?
Я отдернул руку, чувствуя, что краснею, словно меня поймали за чем-то постыдным.
В коридоре стояла Челия, с шалью поверх ночной рубашки – уже сказывалась подкрадывающаяся осень. Челия хмурилась, озадаченно разглядывая меня. Не знаю, как ей удалось подобраться, разве что я слишком сосредоточился на драконе.
– Ничего не делаю, – ответил я и попытался сменить тему. – А ты? Почему бродишь по коридорам среди ночи?
Челия пожала плечами:
– Я иду куда хочу и когда хочу, и мне нравится ночная тишина. – Она с любопытством рассматривала меня. – Но ты, Давико, всегда спишь по ночам. Ты, который всегда ложится в постель вечером и всегда просыпается утром, теперь лишаешь себя ночного отдыха. – Она подошла к дверям библиотеки, встала рядом со мной и оглядела резьбу: множество фат, разливающих и пьющих вино. – Ты щупал фат? – фыркнула она.
– Нет!
После нападения двери библиотеки заменили на новые, изготовленные из более тяжелой древесины и, чтобы скрыть это, украшенные причудливой резьбой. Мифические девицы кувыркались, чувственные и удивительно живые. Виноградные листья и грозди плодов создавали видимость приличий, а на самом деле распаляли любопытство и воображение зрителя.
Одни фаты играли в прятки среди переплетающихся лоз, другие плавали в речных заводях и купались в водопадах. Третьи сидели скрестив ноги на лугу и пели огромным быкам, что мирно положили голову им на колени. Четвертые заманивали мужчин в лес, или собирали цветы, или разливали вино.
– Я не щупал фат, – возразил я.
– Нет. Ты всего лишь их трогал. – Она вздохнула. – Ты ди Регулаи, Давико, но вот он ты, замерзший в темноте, гоняешься за шаловливыми нимфами, когда тысячи живых, теплых девушек с радостью согреют твою постель. Нужно нанести визит сиа Аллецции и покончить с этим.
– Я не гонялся за нимфами.
– Най. Конечно нет. Ты просто любовался искусством. – Она провела ладонью по двери, лаская выпуклости. – По крайней мере, у тебя хороший вкус.
Двери действительно впечатляли, их заказали в мастерской ди Биччи за тридцать нависоли. Достаточно, чтобы больше года кормить мастера и его семью, да и всю мастерскую. Гуардио ди Биччи славился изяществом своих изделий, однако резьбу на дверях выполнил его ученик по имени Орвик, уроженец севера. Говорили, что Орвик умеет чувствовать человеческие формы, скрытые в мраморе, и слышит, как поет дерево во время резьбы, направляя его руку, чтобы отыскать силуэты, скрытые в дубе, или кедре, или белом тополе, и освободить их. Именно из-за него Ашья обратилась к ди Биччи – и, хотя об этом не говорили, мастер получил заказ при условии, что к дереву прикоснется только его ученик.
– Чужеземец талантлив, – сказала Челия. – Но для постели нужны подружки поживее этих.
– Почему у тебя всегда все сводится к сексу?
– Почему тебя всегда так легко смутить?
