В некоторых случаях ненависть имела политическую природу. Архиномо, которым не нравилось наше влияние в Каллендре. Купцы, которые хотели обогатиться, уничтожив нашу монополию на поставки мрамора по реке Ливии или специй из Торре-Амо; которым не нравилось наше влияние на портовых грузчиков, или на гильдию ткачей, или на цены, что владельцы кораблей устанавливали на перевозку обработанной шерсти, льна и окрашенных тканей. Также были аколиты безумного священника Магаре с его ненавистью к банкам и золоту, которое «противоестественным» образом множилось в наших хранилищах. И были люди вроде Веттино и Пьеро, пылкие студенты университета, соблазненные на безрассудство древними книгами, жаждавшие славы и исполненные желания вновь вписать номо нобили ансенс в историю.
Некоторые имена были слишком хорошо защищены, а потому мы прибегли к помощи союзников, чтобы осуществить возмездие.
Калларино охотно созвал голосование в Каллендре, поскольку сам был ранен той ночью, защищая моего отца. Ему рассекли щеку – неудачная метка, причинившая больше вреда его гордости, нежели здоровью, поскольку теперь люди за спиной называли его сфаччито Регулаи, купленным и помеченным напоказ.
Благодаря его влиянию, а также проповедям Гарагаццо с высокого престола и помощи наших верных союзников, Ста именам Каллендры пришлось бросить картадечизи. Правящие семьи города, старые аристократы, гильдии, ремесленники, банки и улица согласились принять дечизи экзодис против заговорщиков, лишив их богатства, собственности и права протестовать в Наволе и ее владениях. Чтобы подкрепить решение, они послали генерала Сивиццу и люпари.
На улицах кипели схватки, но семейные стражи не могли сравниться с грозными наволанскими волками. Вскоре люпари уже грабили палаццо предателей, выволакивали людей на улицу, убивали их и оставляли тела на мостовой в качестве предупреждения. Разумеется, погибли не все – но все ощутили бич возмездия. Сыновей и дочерей прогоняли по городу плетьми, голых и покрытых дерьмом. Родственников и знакомых менее значимых заговорщиков выгоняли из гильдий и запрещали им торговать. Кто-то лишился места в Каллендре. Первые министры пали. Мелких бюрократов из министерств военных дел, торговли, налогов и дипломатии вытолкали на улицу, где им приходилось попрошайничать, чтобы прокормить семью. Студентов исключали из университета, их чурались маэстро и другие ученики. Ремесленники лишались заказов, а подмастерья – наставников. Урок был очевиден: люди, нарушившие мир в Наволе, будут призваны к ответу, номо ин туотто[62].
Каждый день новые семьи покидали Наволу – кого-то изгнал калларино, кто-то просто не смог вынести тягот надзора, кто-то боялся, что топор правосудия скоро обрушится на него, как обрушился на других. Я с грустью услышал, что Дюмон Д’Энри, сын шеруанского посла, тайно бежал вместе с семьей, либо виновный в связях с заговорщиками, либо по причине своей причастности Шеру, либо просто из осторожности. Правду я так и не узнал.
Но хотя Каззетта и наши союзники искали повсюду, мы не могли найти руку, направлявшую заговор. Эта тайна была темнее подземелий Скуро. Облачко дыма, неуловимое, но едкое, заставлявшее тебя крутиться, словно собака, которая пытается поймать собственный хвост, вынуждавшее высматривать нечто, что ты заметил краем глаза, – знаешь, что оно рядом, но никак не можешь ухватить.
Мы постоянно обсуждали этот вопрос.
Ни у кого из тех, кто участвовал в заговоре или был близок с заговорщиками, не хватило бы на такое ума. Большинство убийц погибли в различных схватках. Некоторых, к раздражению Каззетты, прикончил калларино, когда вместе с отцом освобождал наш палаццо; после этой мстительной расправы тела напоминали подушечки для булавок.
– Он идиот! – ярился Каззетта.
Отец вскинул бровь:
– Он получил и впрямь неудачную отметину на щеке.
– И потому жаждет крови, в то время как нам не хватает рассудка.
– У него есть собственные методы выяснять правду. И в Каллендре он полезен. Сто имен делают все, что мы пожелаем. Люпари идут туда, куда мы укажем.
Каззетта цыкнул зубом:
– И все равно он недальновидный дурак.
– Насколько я помню, ты сам был не слишком сдержан в канализации. Четыре противника, и ни одного с работающим языком. Я думал, у тебя больше опыта.
Каззетта нахмурился и продолжил называть калларино идиотом, но не в рассеченное лицо. Он узнал, как заговорщики проникли на торжество, как заменили наших слуг, как пронесли оружие, – но не мог проникнуть взглядом за ширму, скрывавшую того, кто дергал за ниточки заговора.
В конечном итоге рыба попалась не в сети Каззетты. Хитроумие заговорщиков было слишком велико, а их преданность – слишком сильна. Но не обошлось без ошибок.
Одной юной служанкой воспользовался сын некоего патро, человека со скользкими руками и еще более скользким языком, и этот сын намекал на грядущее могущество. В конце концов девушка связалась с нами через женское сообщество. Показала шрамы на спине, рассказала свою историю – и мы услышали имя. Но услышавшее его ухо принадлежало не Каззетте, а Ашье.
