Внезапно я понял, что мне ужасно не хватает Полоноса, а потом задумался, не потому ли Каззетта взял этот меч вместо моего собственного. Чтобы напомнить о моем долге, об опасностях, грозящих нашей семье. Я заметил, что он наблюдает, и постарался скрыть мысли, сердясь, что он пытается манипулировать мной вот так, не говоря ни слова. После чего задумался, не принадлежит ли замысел моему отцу.
Здесь, в Руйе, я на мгновение почувствовал себя свободным от наволанских интриг – свободным, живым и счастливым, – а теперь, одним-единственным поступком, Каззетта вновь поймал меня в сеть отвратительных махинаций нашего мира, заставив вспомнить не только о Полоносе и его самопожертвовании, но и о планах моего отца.
– Нам грозит опасность?
Каззетта пожал плечами, пристегивая собственный меч и пряча в рукава кинжалы. Он бросил мне кинжал и наручные ножны:
– Возьмите это.
– Разве объездчики не верны Мераи? – вновь спросил я, принимаясь пристегивать клинки.
– Мы очень далеко от города. – Каззетта дернул лошадь, которая поедала болотные лилии, и вскочил в седло. – Руйя – дикий край, здесь есть волки, медведи и разбойники. Два человека запросто могут исчезнуть, какие бы клятвы ни давали объездчики. – Он пришпорил коня. – Едем! Нужно торопиться. Здесь лишь один путь вниз, и это опасное для нас место. Я хочу углубиться в лес, пока никто не явился.
Дальше мы ехали рысью, раздвигая хохлатые травы и разбрызгивая воду топких горных ручейков. Наконец добрались до конца долины и уже пешком преодолели череду крутых скальных полок. Мы с Каззеттой шли впереди, очищая естественную каменную лестницу от щебня, чтобы облегчить путь лошадям. Те шли за нами неохотно и неуверенно. Хотя спуск был лишь в несколько раз больше высоты дерева, мы потратили на него час с лишком, и все это время сердце колотилось у меня в горле.
Наконец мы оказались внизу, на мягком ковре из соснового опада, и я вновь смог дышать.
– Ай, было неприятно.
– Это непопулярный путь, – согласился Каззетта и вновь оглядел небо.
– Ястреб исчез, – заметил я. – Я уже смотрел.
Каззетта хмыкнул, и мы подошли к лошадям, чтобы сесть в седло.
Внезапно я почувствовал взгляд, будто осязаемое давление. Я круто развернулся.
– Что такое? – спросил Каззетта.
Я вскинул руку, всматриваясь в заросли. Лесные тени, низкие ветви деревьев, кусты, малина и императорская ягода. Мягкая коричневая лесная подстилка, хвоя, запахи сосны и белого тополя. Здесь кто-то есть, какое-то существо. Я напряг слух, внемля хрусту ломающихся под ногами сосновых игл. Попытался застыть, не обращать внимания на грохот сердца, дышать лесом, следовать движениям ветра, чириканью птиц…
За моей спиной Каззетта с шелестом обнажил меч. Я рассердился, что он так шумит. Но моя собственная рука тоже потянулась к мечу – страх не позволил ей остаться на месте.
– Кто здесь? – выкрикнул Каззетта.
Я хотел отругать его, но тут кусты зашелестели, и от зарослей отделилась тень. Среди деревьев возник человек, его зелено-коричневая одежда была тусклой, чтобы лучше сливаться с лесом. Приблизившись, он откинул капюшон.
Я ахнул. Ужасное лицо! Рассеченные губы обнажают в кривой голодной ухмылке осколки зубов. Тот же удар меча рассек ему нос, который потом криво зашили. Вмятины на щеках похожи на рабские шрамы. Передо мной стояло чудовище.
– Проклятье! – воскликнул Каззетта. – Тебе следовало назваться! – Он убрал меч в ножны и подошел к человеку, чтобы его обнять. – Я мог тебя ударить!
– Скорее Скуро нагадит на трон Амо. – Человек говорил с мерайской шепелявостью. Он разжал объятия, и его лицо стало серьезным. – Так вот он каков, наш юный Бык. – Его глаза пылали, и на мгновение мне почудилась в них ярость, но в следующий миг он опустился на колени. – Я ваш человек, – сказал он и приложился щеками к моему сапогу. Выпрямился и кинул к моим ногам мертвого ястреба. – Нужно идти. Если объездчики-мерайцы унюхают нас, скрыться будет непросто.
Так я познакомился с Луго.
Луго Террадемеццо. Человек, не похожий ни на одного из тех, кого я знал. Казалось, внутри у него постоянно горела приглушенная ярость. Она прорывалась, стоило ему расслабиться. Другие люди делались спокойными и счастливыми, когда отдыхали или чувствовали себя в безопасности; Луго же, расслабившись и перестав контролировать выражение лица, превращался в сущий костер. Он мог надеть маску человечности, как в тот день, когда кланялся мне и обнимал Каззетту, но, если никто не смотрел или если он не был занят каким-то делом, ярость постепенно выходила наружу.
Мераец по матери и наволанец по отцу, Луго говорил как на мерайском диалекте, так и на сленге Наволы, перескакивая с языка на язык, так что понимать его было нелегко. С учетом плохо зашитых губ, рваных шрамов на лице и торчащих зубов трудно было не таращиться на него, а прислушиваться к его речи.
– Не смотрите на Луго свысока, – шепнул Каззетта, когда мы следовали за ним через лес. – Он наш лучший человек в Мераи.
– Я не видел его имени в письмах.
– Он не работает в нашем банке, – сказал Каззетта, – а охраняет его. Теневая фигура.
