Навола полностью

– Най. Все долги выплачены.

– Но вы позволили порезать себя.

Рассеченные губы Луго растянулись в кошмарной ухмылке:

– Вы считаете меня рабом, потому что мои щеки помечены?

Это была почти угроза.

Я осторожно подобрал слова для ответа:

– Другие люди сочтут. Другие люди будут смотреть на вас свысока.

– Айверо. – Луго снова выпил. – Это верно. Иногда я их поправляю.

– Но что насчет медведя?

– Ай. Да. Гаденыш Спейньисси решил скормить меня своей домашней зверюшке. Спейньисси обожал зверюшек. Любил делать ставки на схватки людей и животных. Или разных животных. Однако я заключил сделку с медведем, и тот меня отпустил.

Луго произнес это так серьезно, что я не нашелся с ответом.

– Не верите? – спросил он. – Я говорил на его языке. Медвежий не слишком отличается от наволанского.

Теперь я не сомневался, что он шутит.

– Вы играете со словами.

– Вовсе нет. Медведь решил, что нам лучше быть товарищами. Мой хозяин оказался скверным переговорщиком в сравнении с моим серебряным языком.

– У него и вправду есть определенный талант негоции, – сказал Каззетта, когда я посмотрел на него, ожидая опровержения.

Я слышал про людей, умевших говорить с животными в лесах. В Наволе рассказывали о девушке, которая шепталась с волками, спала с белым тигром и годы прожила на Чьелофриго. Прекрасная бледная девушка бродила по снегу, не чувствуя холода, и призывала ястребов, волков и того огромного тигра. Пойиви в книгах о своих путешествиях утверждал, будто жители Ксима способны превращаться в ястребов и летать. Таких историй было множество, и подмывало верить им, но в то же время я мог этого и не делать.

Однако сидевший рядом со мной Луго утверждал, что заключил сделку с медведем.

– Вот бы и мне так уметь.

Луго вонзил в меня взгляд, и я ожидал услышать отповедь, но вместо этого он сказал:

– Вы договариваетесь с принцами. Это намного опасней. Медведи говорят правду. Язык принца сочится ложью. Договориться с медведем несложно. – Он покачал головой. – Я вам не завидую.

На следующий день мы выехали к широким возделанным полям, и ту ночь, впервые за долгое время, провели в таверне.

– Мы больше не прячемся?

Каззетта покачал головой:

– Это главная дорога в Мераи. Мы заставим парла и его первого министра понервничать, потому что они не сразу нас заметили. Пусть тревожатся, что люди с такой легкостью разъезжают по их дорогам. Вдобавок те, кого нам следует опасаться больше всего, остались в Наволе.

И потому мы воспользовались огромными ваннами, которые грелись позади таверны, а позже, тщательно вымытые, сидели в зале, играя в скуро и карталедже.

Мне нравилось играть в скуро с его восходившими и падавшими принцами, тройными парами любовников и переменчивыми ворами. Монеты и замки, мечи и кубки. Но играть в карталедже означало играть не картами, а игроками.

Мерайцы поменяли масти, и у них были жезлы вместо мечей, а вместо замков – деревья. Я до сих пор не узнал причины – быть может, они хотели, чтобы игра казалась более мирной, – и поскольку мы находились в Мераи, то играли мерайской колодой. Кон за коном набирали карты и очки, в зависимости от масти принцев. Принцы деревьев уступали принцам жезлов, которые уступали принцам монет, которые, в свою очередь, уступали принцам кубков, а затем вновь поднимались по мастям, пока деревья опять не начинали править всеми.

У Каззетты была весьма потрепанная колода. Луго кинул на нее взгляд, полный презрения, и достал собственную.

– Не доверяешь? – спросил Каззетта.

– Даже Давико разглядит крап, – ответил Луго. – Мы будем играть моей колодой – хорошей, чистой.

И он раздал семьдесят семь карт. Мы выбирали, меняли, делали ставки и вообще приятно проводили время. Каззетте ужасающе везло.

Он снова выиграл, и Луго покачал головой:

– Не понимаю, как ты это делаешь.

– Жульничаю, – ответил Каззетта.

– Знаешь, старина, некоторые люди наслаждаются игрой в карты, не оскорбляя мастерства.

– Жульничество и есть мастерство, – сказал Каззетта.

– Ты знаешь, о чем я.

– Чи. Если в игре стоит выигрывать, значит в ней стоит жульничать, – сказал Каззетта, тасуя карты.

– Я не согласен, – возразил я. – В чем смысл игры, если игроки не соблюдают правила? В чем состязание?

Каззетта рассмеялся:

– Ай, Давико. Это глубокий вопрос. Глубокий, как Лазурь.

– Вы не можете хотя бы однажды довериться Сиа Фортуне? – спросил я. – Даже в чем-то столь малозначимом, как карточная игра?

– Сиа Фортуна – мерзкая сучка, – ответил Каззетта, раздавая карты. – Лучше поколотить ее хорошенько, иначе может укусить.

– А как насчет воли Амо?

– Воли Амо? – фыркнул Каззетта, тасуя карты. – С кем я говорю – с Давико ди Регулаи или с жирным хреном Гарагаццо?