Он кинулся на меня с яростью фаты. Я вогнал заточенную ложку ему в живот.
К сожалению, это было не лучшее оружие. Я едва не выпустил ложку, когда протыкал одежду. Потребовались три удара, чтобы ранить Акбу. После чего ложка от крови стала еще более скользкой. Она застряла в его животе и вырвалась из моей руки, а потому я не смог завершить начатое.
Я бросился к решетке, однако переоценил собственные скорость и силу и недооценил Акбу. Тот схватил меня за ногу и затащил обратно, а потом сам выскочил наружу. Последним, что я услышал, был лязг захлопнувшейся двери, скрежет замка, спотыкающиеся шаги в тоннеле и прерывистое, булькающее дыхание.
После этого ко мне очень долго никто не приходил.
В конце концов другой слуга принес еду, сопровождаемый стражником.
– Где Акба? – спросил я.
Они молча вывалили еду в лохань и ушли.
Наверное, Акба умер. Наверное, в его рану попала инфекция. Наверное, я проткнул ему кишки, и его брюхо наполнилось дерьмом. Эта мысль мне понравилась. Возможно, последний удар был достаточно сильным. Возможно. Однако я остался один в темноте – без ложки и без новостей. Я пытался расшатать камни пальцами, но обломал ногти, прежде чем высвободил маленький кусочек цемента.
Время шло. Оно начало сплетаться и расплетаться, подобно темным косам в волосах Челии. Акба вернулся, шипящий, злобный и прискорбно живой, чтобы плевать в кухонные объедки, которые приносил для меня. Чтобы давать или не давать мне пищу по своему усмотрению.
Живущий в кромешном мраке, утративший чувство времени, я вновь превратился в зверя. Най. Даже не в зверя – быть может, в таракана. Я стал экзоментиссимо. Стал одним целым не с плетением Вирги, а с легионами Скуро. Порождением грязи и чумы. Я был созданием тьмы, как слепые голокожие крысы, что обитают в канализации и глубоких шахтах. Мои уши вставали торчком при любом новом звуке. Когда вдалеке гремели цепи или двери, я замирал. При первых запахах пищи, задолго до того, как ее сваливали в лохань, мой рот наполнялся слюной.
В таком крысином состоянии я часто слушал своих братьев и сестер, их писк и драки, стук крошечных когтей по камню, шныряние по моей клетке. Не раз я просыпался и обнаруживал, что они жуют мои уши, но я с легкостью ловил их и ел, поэтому они научились уважать меня. Я воображал себя их другом. Я научился распознавать их по скребущим шажкам. Некоторым даже дал имена. Существа, прежде неразличимые, стали моими сокамерниками. Долче, крыса без хвоста. Спера, крыса с рваными ушами.
Толстая и медлительная крыса, которая однажды подошла слишком близко и была съедена мною.
Эту я звал Гарагаццо.
Не знаю, сколько времени я прожил как животное, но в конечном итоге словно очнулся ото сна. И обнаружил себя трясущимся на полу, мечущимся от лихорадки и напуганным тем, во что превратился.
Я не уверен, воображал ли себя зверем во время болезни – или это произошло на самом деле. Некоторое время я цеплялся за вернувшееся самосознание, но потом вновь ускользнул, экзоментиссимо.
Так продолжалось достаточно долго, мой разум то выходил на поверхность, то исчезал, подобно скалам и мелям Наволанской гавани. Появлялся во время отлива, скрывался во время прилива. Терялся и вновь бывал обретен.
Я испытал потрясение и ужас, когда по тоннелю эхом разнесся топот сапог. Много людей – и не пахнет пищей. Только кожей. И сталью.
Я почувствовал запах стали.
Я отполз назад, пытаясь закрыться от зловонных дымных факелов, чей жар обжигал мою изъязвленную кожу. Люди в сапогах остановились перед решеткой. Животный инстинкт подсказывал мне, что это конец. Я больше не нужен калларино. Даже мое унижение больше не радует его.
Загремели цепи. Дверь со скрипом открылась. В клетку вошел человек, его едва не вырвало, и он отступил. Заговорил приглушенным голосом, словно прикрыв рот тканью.
– Вымойте его, – потребовал человек. – Он нужен калларино чистым.
При этих словах я оживился, вспомнив баню палаццо. Вспомнив тепло, пар огромных ванн, плитку, запах мыла. Двух девушек… их имена… У них были имена… Девушки были добры ко мне…
Меня окатили ледяной водой. Заорав, я отпрянул, но новые ведра холодной воды низверглись на меня. Я скорчился в углу, дрожа, не в состоянии даже говорить, а меня все обливали и обливали.
– Раздевайся.
Я попытался понять слова, но в них не было смысла.
– Он лишился ума?
– Кто знает?
– Раздевайся! – повторил первый человек. – Снимай одежду!
Моя кожа. Он хочет, чтобы я сбросил кожу. Я без особого толка подергал за мокрую ткань, прилипшую ко мне, загрубевшую от грязи и дерьма. Постепенно я снимал с себя эти защитные слои, морщась, когда моя кожа – най, моя одежда – отрывалась от плоти.
– Ну и вид!
– Эти язвы не скроешь.
– Не важно. Берите его.
И они вытащили меня из клетки и подняли по лестнице, почти волоком, потому что я был слишком слаб. А потом воздух потеплел. А потом я оказался в бане, погруженный в теплую воду, но не перестал дрожать. Руки ласкали мое тело – мягкие, нежные руки.
– Тише, – сказала девушка. – Успокойся, тише.
Она все повторяла эти слова:
– Тише. Тише.
Я понял, что всхлипываю.
