Он вновь попытался заговорить, но слова обернулись булькающим выдохом. И он умер. Его тело обмякло, как бывает, когда человека покидает душа. Я отпрянул, ожидая, что дракон вновь станет кормиться, но глаз спал.
— Что ж, — вздохнула Челия, — теперь мы никогда не узнаем.
Я смотрел на несостоявшегося убийцу. В этот миг я осознал, что он молод. Ненамного старше нас. Он мог быть студентом университета. Вполне мог, учитывая участие Пьеро в заговоре.
Я сел на корточки. Было странно думать об этом. Юнец всего на пару лет старше меня сидел в засаде и ждал нас, чтобы убить.
В темноте раздалось эхо шагов.
— Прячься, — прошептал я.
Мы ускользнули подальше от мертвецов.
Шаги и факелы. Эхо человеческих голосов. Появился Каззетта, сопровождаемый солдатами с эмблемой в виде волка и солнца — символом элитного подразделения люпари.
— Выходите! — позвал Каззетта. — Заговорщики мертвы. — Он посмотрел на нашего пациента. — Больше не дышит?
— Да.
Каззетта поморщился, словно съел что-то тухлое.
— Не важно. — Он махнул люпари. — Отнесите трупы наверх и повесьте вместе с остальными. На балконах палаццо, на городских воротах. Перед Каллендрой и у катреданто. Пусть висят на виду у вианомо. — Нахмурившись, он посмотрел на мертвого юношу. — Улица увидит их — и улица скажет нам имена.
Часть 3
КАНИ ИНГРАССАНО
(наволанская детская песенка)
Кани инграссано!
Кани инграссано!
Патри, матри, туотто стилеттано.
Нера ла нотте, росса ла страда,
Фратри, фигли, соно гарротано.
Амичи, куджини, перче но?
Вино д’инсетти, сангуэ вискозо.
Кани инграссано!
Кани инграссано!
ПСЫ ЖИРЕЮТ
(вольный перевод)
Псы жиреют!
Псы жиреют!
Заколоты мать и отец.
Ночь черна, улица красна,
Удушены братья, сестры и дети,
Друзья и кузены — а почему бы и нет?
Вино насекомых — липкая кровь.
Псы жиреют!
Псы жиреют!
Глава 27
В
Имена произносили шепотом. Имена мертвых, имена тех, кто на нас напал.
Домионо Ассиньелли.
Отец приказал разложить тела несостоявшихся убийц перед воротами нашего палаццо, словно товары, аккуратно, в ряд, по росту и возрасту; у кого-то перерезано горло, у кого-то вспорот живот, у этого не хватает глаза, у этого вскрыто бедро.
Марко Парди.
Кровь текла ручейками между камней мостовой, гудели мухи, собаки шныряли вокруг, надеясь урвать кусок. И со всей Наволы к нам ползли сплетники — из переулков и магазинов, гильдийских канцелярий и кварталов слуг, желая увидеть мертвецов, желая воспользоваться возможностью, зная, что после резни всегда приходит время торговли.
Родрико ди Картабриси.
Имена за золото. Обычай, столь же священный в Наволе, сколь и свет Амо.
Винчи Оккиа. Серио Белланова.
Закутанные в плащи фигуры крались в горячей туманной мгле к воротам Палаццо Регулаи, напоминая призраков в ночи, и так же быстро исчезали, чтобы никто не увидел, как они поживились за счет кровопролития.
Джорджо Броджа, Джованни Весуна.
Они шептали имена бывших друзей и неверных любовников. Делились именами соседей. Иногда даже предлагали имена кровных родственников, ведь ненависть глубоко укоренилась в Наволе, и обиды, пусть и скрытые, жили долго.
Амодео э Амолюмио Пикобраккьо.
Имена были священным подношением — за золото, за услугу, за месть, иногда даже за верность архиномо ди Регулаи, — и каждое имя поручали заботам Каззетты, чтобы он, в свою очередь, тоже мог сделать подношение.
Дейамо Песчируссо, Бруно ди Лана, Антоно Люпобравиа.
Жены пробуждались на рассвете — и находили рядом мертвых мужей, с кинжалом в глазнице, с головой, пришпиленной к подушке. Сыновья хватались за горло посреди песни и блевали черной желчью в тавернах, среди близких друзей. Дочери исчезали с уроков в катреданто и развеивались словно дым, как будто соблазненные самим Калибой. Их тела находили в темных переулках, с зияющей алой улыбкой на шее. Собаки таскали отрезанные руки по улицам, словно добычу, а за ними гонялись дети, привлеченные блеском золотых колец на пальцах.
Именем Каззетты стали пугать детей.