— Я не оправдываю Веттино, — сказал Джованни. — Вне всяких сомнений, он дурак. Круглый дурак. Но таким же дураком был Береккио, когда Калиба пообещал помочь ему переспать с Сиеннией. Наш Веттино читает брошюры проклятого священника Магаре и думает, будто банки разводят гадюк, а служители церкви должны ходить босиком. Он сидел вместе с Пьеро, а тот болтал про Каллендру, которая восстанет во славе, когда ею будут править номо нобили ансенс. — Он устало махнул рукой. — Эти разговоры заполнили его голову глупостями. Кто-то говорит ему, что он праведник, а он верит. Кто-то говорит, что его угнетают из-за имени, а он верит. Но в нем нет злобы.
— Так, значит, он невиновен, хотя его сообщники пытались меня убить?
— Я не говорю, что он невиновен! Я тоже там был! Я видел, как Пьеро занес клинок. Видел, как погибли хорошие люди. И я сбежал, как и ты. — Он с мольбой протянул ко мне руку. — Но Веттино там не было. Он не заносил клинок. Он не участвовал в их заговоре. Да, это были его друзья. По крайней мере, его знакомые. Люди, с которыми он пил и чью философию разделял. Но он не брал в руки меч.
— Он знал о заговоре?
Джованни отвел глаза.
— Он знал, что они планируют убийство? — настаивал я. — Он ничего не сказал? Тебе? Нам?
— Я... — Он покачал головой. — Веттино говорит, что ничего не знал.
— Но ты не поклянешься в этом своим именем.
— Я не могу знать наверняка.
Я горько улыбнулся:
— Ты говоришь как истинный маэстро ди литиджи, произносишь перед Леггусом лишь то, что знаешь. Не больше и не меньше.
— Я клянусь, что в его сердце нет зла.
— Это напоминает очередную клятву Леггусу. Если он не виноват, зачем тревожиться?
Джованни кинул на меня мрачный взгляд.
— Стилеттоторе твоей семьи не славится сдержанностью. Половина друзей моего кузена уже мертвы, несмотря на то что они не нападали на тебя со сталью. Теперь Веттино прячется за городом, каждый день ожидая, что какой-нибудь крестьянин продаст его имя за золото Регулаи. Он не может спать, потому что боится визита демона Каззетты. — Джованни стиснул мои руки и с мольбой произнес: — Он просто хочет вернуться домой. Он обещает отречься от таких друзей и больше никогда не говорить плохо о вашей семье. Пожалуйста, Давико. Ради меня. Помоги Веттино. Пощади его. Я сказал ему, что твое слово крепко. Сказал, что ты добр.
Джованни искренне просил за своего кузена, и в этот момент — в большей степени, чем во время нападения, или нашего отчаянного бегства, или последовавшей кровавой мести — я понял, что для меня все изменилось.
Най. Не изменилось. Сломалось.
Вот он я, сижу рядом с другом, к которому испытываю большое уважение, а он умоляет сохранить жизнь его кузену. Казалось, будто связь плетения Вирги между нами распустилась, оставив лишь несколько истрепанных нитей. Хуже того, я понял, что не могу ответить на мольбы Джованни. Расстояние между нами слишком велико, хоть мы и сидим рядом. Вот что самое ужасное.
Все мы ищем доверия и общества других людей. Это естественно. И необходимо. Немногие создания Амо могут жить без любви и компании. И все же в то мгновение, когда Джованни с волнением ждал моего ответа, я понял, что мои губы не желали произносить обязательство, которое хотело дать сердце. Я понял, что не хочу чинить порванные связи нашей дружбы.
Быть может, вы подумаете обо мне плохо. Мы идеализируем доверие и дружбу Севиуса и Ривуса, солдат, которые были как братья и никогда, ни при каких обстоятельствах — даже самых ужасных — не предавали друг друга и не отказывались прийти на помощь. Все мы хотим считать себя столь же верными. Но мифы — плохой учебник, когда слова становятся покровами, а фаччиоскуро — бритвенно острым искусством.
Вот с чем я столкнулся: боязнь поверить — дилемма Арахеи. Сделка с пауком. Вопрос истинных сущностей.
Был ли кузен Веттино опасным человеком или простым дураком? Можно ли было верить его клятвам? Мог ли он вновь присоединиться к заговорщикам? Был ли он искренним — или просто испугался, потому что его друзей стерли в порошок? Осмелюсь ли я проявить милосердие? Хватит ли мне смелости подарить прощение тому, кто ходил одними путями с людьми, желавшими вонзить кинжал мне между ребер? И еще более мрачный вопрос: знаю ли я Джованни? Он был моим другом. Я считал его хорошим человеком. Но Пьеро я тоже называл своим другом. Что я знал? Чему мог верить? Что было истинным? Все это было мне неведомо. Сокрыто, как царство Скуро.
И все-таки я до сих пор стыжусь того, что сказал Джованни в тот день.
— Не мне решать.
Слова труса.
— Но... ты архиномо ди Регулаи, — возразил Джованни. — Признанный. Ты прошел Вступление... — Он покраснел, осознав, что зря упомянул мой день имени — ту самую причину, по которой мы теперь вели переговоры, сами в этом не признаваясь. — У тебя есть власть, — неубедительно закончил он.
Хотел бы я ответить хоть что-то, хотя бы проклясть кузена Джованни и его заговоры. Хотел бы я обнять своего доброго друга и вручить ему дар милосердия — или встать и пообещать отомстить. Теперь, оглядываясь назад, хотел бы я сделать выбор.