— Это было все равно что играть с ребенком, — сказал Джованни. — Играть в карталедже с недоумком.
Снова смех.
Джованни воодушевился, и его речь набрала силу:
— И потому я скажу еще раз: Давико ди Регулаи — такая же жертва интриг своего отца, как и все мы. Его преступление состоит не в том, что он плел козни, а лишь в том, что он родился архиномо ди Регулаи. Какие бы изменнические планы ни лелеял его отец, этот мальчик, сидящий перед нами, — не скрытая карта, а всего лишь принц шутов.
Все снова расхохотались. Я чувствовал, как пылает от стыда мое лицо. Первый министр стукнул посохом, призывая собрание к порядку.
— Быть может, он и не участвовал в планировании, но он отнюдь не невинен, — сказал Гарагаццо, когда толпа утихла. — Он не противился. Он никому не рассказал, никого не предупредил. Значит, он участвовал в заговоре.
— Как инструмент — возможно, но не более того, — возразил Джованни.
— Как соучастник, — сказал генерал Сивицца. — Которого мы не можем просто отпустить.
Ропот вырос и вдруг умолк. Вскоре я понял почему: наконец заговорил калларино.
— Эти свидетели высказались, — произнес он подчеркнуто нейтральным тоном. — Есть ли другие, первый министр?
— Я свидетель, — откликнулся парл. — Он пришел ко мне по просьбе своего отца. Может, он и был пешкой, но его это устраивало.
— Я не говорю, что он невиновен, — парировал Джованни. — Я говорю, что он не представляет опасности. Уж конечно, в этом огромном зале найдется место для милосердия. Меры милосердия для того, кто оказался замешан в заговорах, которых не понимал. У меня есть кузен, который однажды оказался причастен к заговору против Регулаи, и должен сказать, что это отнюдь не то же самое, что быть главарем, а потому, пусть этот человек и отказался заступиться за моего кузена, я считаю, из милосердия мы должны различать того, кто следует, потому что слаб, и того, кто ведет, потому что силен. Я не говорю, что он невиновен, — завершил свою речь Джованни. — Но я прошу для него меру милосердия.
Вновь заговорил калларино:
— Что вы скажете? Заслуживает ли эта тварь милосердия? Или жалости? Обсудите это друг с другом.
Зазвучали голоса — Каллендра решала мою судьбу. Я услышал, как меня предлагают отпустить и как предлагают четвертовать. Я наклонился к Джованни.
— Должен признаться, мне не слишком понравилась твоя защита.
Джованни рассмеялся.
— Я защищаю тебя не перед Каллендрой, но перед Леггусом. Я говорил только правду и в этом могу поклясться. У Леггуса не возникнет сомнений в искренности моих слов. Ты всегда ужасно играл в карталедже.
— Будет забавно, если это меня спасет.
Прежде чем Джованни успел ответить, я услышал кашель калларино, извещавший о том, что обсуждение подошло к концу. Первый министр стукнул посохом:
— Давайте проголосуем.
Послышался стук, с которым архиномо усаживались на свои места.
— Кто за смерть? — спросил калларино.
Я услышал шорох, пронесшийся по всей Каллендре. Джованни втянул воздух.
— Все плохо? — спросил я.
— Мне жаль.
— А кто за милосердие? — спросил калларино.
Ни шороха, ни кашля. Тишина. Самая ужасная, что я когда-либо слышал.
Такова политика Наволы. Внезапно стало слишком опасным проявлять милосердие, хоть как-то связывать себя с моей семьей. Я подумал, не было ли это также частью плана калларино, попыткой выяснить, кто до сих пор нас поддерживает, выкурить добычу из логова.
Внезапно на меня навалилась чудовищная усталость. Надежды не было. Странно, что я вообще надеялся. В этом, как и во всем прочем, я проявил себя дураком. Фаты свидетельницы, я и был дураком.
— Итак, — произнес калларино, — согласно воле Каллендры этот человек приговаривается к смерти за государственную измену. По закону его обезглавят, а голову выставят перед Каллендрой на один месяц, конечности же отсекут от тела и раскидают, чтобы его не собрали псы Скуро.
И тут раздался протестующий крик.
— Вы все коровы и прачки! — Это кричала Фурия. — Он ничто! Пустое место! А вы — дети, шарахающиеся от теней! У него нет глаз! Взгляните на него! Он ничто!
— Таков закон... — начал было калларино.
— Э летиджи джустиа? Чи, сьете фескатоло кане!69 Таков свет Амо? Сделайте из него цепного пса, пусть живет и служит слепым предупреждением до конца своих дней. Пусть побирается на куадраццо, если на то пошло. Какая польза от очередной головы на палке?
Мерио заговорил масленым голосом:
— Если мне будет позволено, есть еще кое-что.
— И что же?