— Состояние Регулаи. Большая его часть находится за границами Наволы, в других ветвях, и подчиняется другим законам и традициям, однако все они подчиняются Леггус мерканта. Оставив в живых последнего наследника, мы сможем получить состояние Банка Регулаи. Его можно употребить нам на пользу — чтобы оплатить армию, воздвигнуть памятник нашей независимости, накормить голодных. Если последний Регулаи согласится вернуть свое состояние в Наволу, быть может, этого будет достаточно для некоторого милосердия. Как их нумерари я говорю вам, что колоссальные суммы лежат в хранилищах и на счетах ветвей банка, которые раскиданы по всему Крючку, на том берегу Лазури и за хребтами Чьелофриго.
Внезапно спектакль обрел смысл.
— Вот их скрытая карта, — шепнул я Джованни. — Вот для чего вы все выступаете. Чтобы сделать из меня марионетку иного рода.
— Похоже на то, — прошептал в ответ Джованни. — Они хотят заполучить твои деньги и пытаются использовать для этого власть объединенной Каллендры.
— Что скажете, Давико ди Регулаи? — спросил калларино. — Принесете ли еще раз клятву своему городу? Заплатите ли выкуп за свою жизнь? Сделаете ли то, чего мы требуем?
Я не ответил. Не знал, что ответить. Это было все, что составляло мою семью. Труды моего отца, деда, прадеда — их всех. И таково будет мое наследие? Дейамо Добрый, Дестино Бык, Девоначи Хитроумный — и Давико Слабый, который приложился щекой к сапогу калларино и покорился, как пес.
Давико ди Регулаи, последний съежившийся обрубок когда-то гордого имени.
Джованни толкнул меня.
— Я скорее умру, — прошептал я. — Давай покончим с этим. Пусть убьют меня.
— Не будь дураком, — прошептал в ответ Джованни. — Представь, как тебя будут пытать, если откажешься. Купи свою жизнь. Они хотят твоих денег, вот и все. Им нет до тебя дела. Пусть накинутся на золото, а ты будешь жить дальше. Разве ты должен умереть потому, что твой отец нажил врагов? Ты не представляешь для них угрозы. Ты их не интересуешь.
Такие добрые слова — и такое жестокое суждение. Я не представляю для них угрозы.
— Значит, я должен испачкать щеки о сапоги человека, который уничтожил мою семью? — При этой мысли меня замутило.
— Они уже победили. По крайней мере, ты будешь жить.
Я горько рассмеялся, но Джованни продолжил:
— Да, жить, Давико. Жить. Время идет. В твоей жизни еще будет место радостям. Не падай духом. Ты многого лишился — но внутри у тебя по-прежнему горит свет Амо. Сделай это. Купи себе жизнь. Это золото уже потеряно. Так хотя бы купи на него выживание, Давико. Живи, Давико. Хотя бы живи.
Хотя бы живи.
Не знаю, правильно ли идти на уступки, хорошо ли склоняться перед врагами. Знаю, что у поражения вкус пепла и пустоты. Приложиться щекой к сапогам тех, кого ненавидишь, — все равно что наполнить свое сердце червями. Есть ли честь в том, чтобы уступить врагам, уже одолевшим вас, уже одержавшим победу? Вилять хвостом и молить о пощаде, кататься в пыли и подставлять живот, утолять их жажду крови? Я не знаю, что хорошо, а что плохо, что правильно, а что неправильно.
Я медленно склонил голову.
Каллендра разразилась одобрительными криками. Над ними поднялся ликующий голос калларино:
— В таком случае, поскольку милосердие есть добродетель Амо, эта Каллендра проявит милосердие. Подойдите ко мне, Давико ди Регулаи да Навола, и поклянитесь в верности. Поклянитесь в верности перед всеми.
Джованни помог мне встать и провел через ротонду. Я чувствовал на себе глаза Каллендры, потом ощутил запахи гвоздики и жевательного листа, который любил калларино, и понял, что мы рядом. Никогда прежде я не ассоциировал с этим запахом калларино, однако теперь понял, что он всегда так пах. Столько всего я прежде не замечал.
— Встань на колени, — прошептал Джованни.
Опускаясь на колени, я услышал встревоженный шорох шелка, будто Каллендру привело в замешательство это унижение Регулаи. Будто люди не могли поверить глазам. Будто они могли понять расправу над нами, но это унижение было чем-то иным, чем-то противоестественным. Я услышал скрип сапог калларино. Почувствовал, как он стоит надо мной, глядя на мое несчастье, наслаждаясь им.
— Хотите что-то сказать? — спросил калларино.
— Я хочу поклясться в верности, — прохрипел я.
Слова на вкус напоминали дерьмо.
— Громче. Вас должна услышать вся Каллендра.
Я прочистил горло.
— Я хочу поклясться в верности!
— Хорошо. Теперь покажите мне.
Покорный, как пес, я слепо нащупал дрожащими пальцами его сапоги. Низко склонился и прижался губами к коже. Она воняла навозом, и я преисполнился уверенности, что он специально прошелся по грязи, прежде чем явиться сюда.
— Продолжайте. — В голосе калларино слышалась насмешка. — Пометьте свои щеки, ди Регулаи.
Зрители не шевелились. Огромный зал погрузился в молчание.