Моя комната располагалась на вершине защитной башни и мало отличалась от камеры над Каллендрой, в которую меня на время заключили поначалу. В частности, она запиралась снаружи. Внутри был столик, который оставлял занозы, если слишком быстро провести ладонью по его поверхности, и трехногий скрипучий табурет. На полу лежал грубый соломенный матрас, рядом стоял ночной горшок. И конечно же, на столе были чернила, перья и печати, требовавшиеся мне при визитах Мерио.
Письма на подпись. Их было немало. Целые пачки.
Имелся тут и сундук для одежды. Каждый день меня отводили в баню и приказывали тщательно вымыться и побриться, потому что калларино нравилось, когда я выглядел прилично: изящные наряды лучше оттеняли мои пустые глазницы, а на чистой коже щек лучше выделялись клейма.
Каждый день я ставил подписи и печати на документы, которые мне приносили, и, если Мерио оставался доволен, мне разрешалось бродить по палаццо, как домашнему животному, вознагражденному за покорность длинным поводком.
Конечно же, я не мог разгуливать, где пожелаю. Ко мне был приставлен слуга по имени Акба, злобное существо, которое я представлял брюзгливым костлявым человечком с запавшими мрачными глазами и лицом хорька. Разумеется, он мог быть красивым, но я так не думаю. Любители жевать хемский лист не славятся хорошими зубами, а от него воняло этим растением. Кроме того, его ум был скудным, мелочным и жестоким. Акба был из тех, кто втайне передвинет трехногий табурет, чтобы вы о него споткнулись, или насыплет песка вам в чай.
Я думаю, что люди, получающие удовольствие от чужих страданий, никогда не бывают красивыми; даже если у них ровные черты лица и чистая кожа, крысиная натура все равно проглядывает наружу. Я встречал женщин с золотыми волосами и фарфоровой кожей, которые вели себя подобно жукам Скуро, и, когда они открывали рот, чтобы выразить свое мнение, я ожидал увидеть не зубы, а мандибулы. И потому я представлял Акбу пронырливым, скользким, костлявым хорьком; этот образ прочно закрепился в моем сознании, и Акба ни разу меня не разочаровал.
С этим капризным спутником мне дозволялось гулять по залам и галереям палаццо, а иногда сидеть в садах на солнце. Меня терпели.
Такую жизнь я купил себе многочисленными посланиями в наши ветви и к нашим управляющим, и послания эти содержали мои искренние просьбы и разъяснения, как избавиться от рискованных предприятий и вернуть богатство в Наволу.
А что же Челия? Девушка, которая спасла себя и лишила меня глаз? Она растаяла, словно туман в гавани под лучами солнца.
Иногда она мне снилась. В некоторых снах она была Челией, которую я любил, и вонзала нож в калларино, и защищала меня до конца. В других она была Челией из той судьбоносной ночи, практичной, жестокой и мстительной, и ее клинок вновь обрушивался на меня. В третьих снах она была в моей власти.
Мне снилось, как я тысячу раз вонзаю нож в ее плоть, как ее кровь брызжет на стены спальни, как ее тело валяется, истерзанное, разорванное, измельченное на куски, и, проснувшись, я испытывал ужас, стыд и головокружение от моей ненависти к девушке, которую когда-то любил; затем — уныние и злость оттого, что никогда не смогу ей отомстить; затем — тошноту оттого, что по-прежнему скучаю по ее смеху и беспокойному уму; а затем — снова ярость, осознавая, что, даже если мне выпадет шанс всадить клинок ей в сердце, я все равно не увижу, как жизнь уходит из ее глаз, и не услышу мольбы о прощении.
Конечно, до меня доходили слухи. Противоречивые рассказы о ее подвигах и местонахождении. Я слышал, что имя ди Балкоси восстановили в наволанских правах, однако Челии среди них не было. Слышал, что она стала наложницей парла Мераи и купается в роскоши. Слышал, что она покинула Наволу и отправилась в далекое Шеру, где стала королевой. Слышал, что ее задушил калларино в своей постели, получив из ее рук бокал подозрительно сладкого вина. Слышал, что ее продали в рабство и увезли в империю Хур, где она украсила собой гарем брата султана.
Я подозревал, что, скорее всего, мои враги просто убили Челию. Насладились ее жестокостью, когда она выкалывала мне глаза, а затем — жестокостью своей, продемонстрировав, что, как бы она ни унизилась, ей не стать одной из них.
Но у меня не было возможности узнать наверняка, как сложилась ее судьба. В этом смысле, как и во многих других, я пребывал в темноте.
Такова была моя участь. Бродить увечным призраком по залам семейного палаццо. Я выполнил желание калларино. Я научился быть тихим, незаметным, точно так же, как научился сливаться с лесом, и люди настолько привыкли к моей жалкой фигуре, что не обращали на меня внимания.
Уверен, вы осудите Давико ди Регулаи за то, что он не сумел сохранить достоинство. Что так низко пал. Быть может, вы лучше и сильнее меня.