Вы беседуете сами с собой. — Он фыркнул. — Все-таки ваш ум остер. Он рассказывает себе истории. — Каззетта помолчал. — Разумеется, я хвалю ваши мозги лишь потому, что вы хотите считать себя чем-то особенным. И дергаете меня за ниточки, чтобы я вас хвалил. Однако на самом деле мы оба знаем, что вы червь.
Я мрачно посмотрел на него.
Что? Больно, маленький господин? — Он мазнул тремя пальцами по щеке в мою сторону. — Я ни разу не видел, чтобы отрицание решало проблему. Вы червь. Вот в чем правда. — Он пронзил меня взглядом. — Что вы собираетесь с этим делать?
Ай. Я ненавидел его за это. Ненавидел за правду. Мой разум свернулся клубком, словно змея, пытаясь спрятаться от его осуждения, ища оправданий, но каждый изгиб, каждый поворот, каждый виток возвращал его к неоспоримой истине: я слаб, и я одинок, и я ничего не могу поделать. Никого не заботит моя судьба. Никто не придет на помощь. И мое жалкое житье под властью калларино тоже рано или поздно подойдет к концу.
— Ничего нельзя поделать, — пробормотал я. — Они все уничтожили. Взгляните на меня. Я беспомощен.
Чи. Вы выбрали слабость, — возразил Каззетта.
— Я слеп!
Матра феската! Вы слабы — и выбрали слабость! Однажды я видел, как человек из Ксима дрался с тремя противниками, завязав себе глаза! Он сражался голыми руками, хотя у его врагов были мечи, и оставил три трупа в боевых песках Гарата. Вы слепы, потому что предпочитаете не видеть.
— Я не выбирал, чтобы мне выкололи глаза.
Вы определенно предпочли не замечать, что парл ваш враг, что Мерио труслив и напуган, что... — Он задумчиво умолк. — Думаю, вы всегда были слепы.
— Вы тоже были слепы!
Каззетта пожал плечами.
Ну и что? Вам легче оттого, что другие тоже ошибаются? Это позволяет вам добиться успеха?
— Я сломлен!
Ми дикти фескато! Вы ребенок. Вам хочется, чтобы кто-нибудь пришел и спас вас. Чтобы смазал бальзамом ваши раны. Чтобы сказал, что любит вас. Вы хотите услышать, что вас спасут. — Он рассмеялся. — Это детские мечты и желания. Есть время рассчитывать на союзников — и есть время рассчитывать на себя. И для вас, маленький господин, время рассчитывать на себя — это сейчас, потому что вы одиноки. Если не осознаете этого, то даже червем не останетесь — послужите пищей для червей. Если хотите сбежать из своей башни отчаяния, вам нужно спуститься.
— Я слеп!
Вы не видите. Это большая разница. — Он встал, поправил одежду и посмотрел сверху вниз на меня, жалко свернувшегося на тюфяке. — Ваша судьба в ваших руках, Давико. Молитесь Амо. Молитесь Скуро. Молитесь Соппросу и всем философам, которыми вы так восхищаетесь. Молитесь чужим богам, богам Вустхольта, Зурома и Ксима — и все они скажут одно и то же. Ваша судьба в ваших руках. Сиа Фортуне нет до вас дела.
Фаты свидетельницы, я ненавидел Каззетту. Ненавидел за самодовольство, за убежденность в том, что я сам превратил себя в жертву. Что только на себя мне следует пенять за бессилие.
В червя меня превратили враги. Я об этом не просил. Я этого не позволял. Я был ранен. Изувечен. Раздавлен...
Ай. Жалость к себе. Все это жалость к себе. Я сломлен. Искалечен. Все это правда — и оправдания. Бегство не из тюрьмы, но от ответственности. Я слеп. Изранен. Напуган. Одинок. Все это правда. И потому... неужели я просто тихо умру?
Неужели позволю врагам торжествовать?
