— Верно. Вас никто не боялся, Давико. Девоначи не хотел понять, что вы не тот сын, который ему нужен. Вы были хорошим мальчиком, с милой собачкой и очаровательным пони — и вас никто не боялся. Вы не из тех, кто склоняет других к своей воле. Девоначи был великим человеком, но, когда дело касалось его сына, он становился слепее, чем вы сейчас. У него было столько планов, столько идей; он постоянно размышлял, какую форму придать окружающему миру. Он верил, называя вас своим наследником, что вы годитесь на эту роль, и полагал, что другие тоже в это поверят. И подчинятся ему. Он многое видел четко, но он слишком сильно вас любил. Это его и погубило.
— А у вас нет подобных слабостей.
— То, чего мы желаем, и то, что имеем, — разные вещи. Люди об этом забывают. Я — нет.
Это был странный разговор. Голос Фурии звучал так, словно она извинялась. Я встревожился, пытаясь понять, что ей дает беседа со мной.
— Вам нравится моя зверушка?
Это вернулся калларино.
— Без шрамов он бы стоил больше, — вновь перешла Фурия на угрожающее мурлыканье, к которому я привык. — Я могла бы продать неизуродованного Регулаи за тысячу солнц. А если бы вы отдали мне брата и сестру, я бы научила их делать восхитительно ужасные вещи.
При упоминании Челии я попытался скрыть изумление. Она тоже рабыня? Принадлежит Фурии? Неужели ее продали как сфаччиту? В моем разуме кипели вопросы, которых я не осмеливался задать, и чувства слишком сложные, чтобы их распутать.
— Но тогда кто-то другой наслаждался бы его страданиями, — ответил калларино. — Некоторые сокровища слишком ценны, чтобы их продавать.
Рука Фурии стиснула мою руку и подняла. Ее пальцы пробежались по обрубку мизинца.
— Однако не слишком ценны, чтобы сохранять их в целости.
— Он в лучшем состоянии, чем того заслуживает. У него осталось девять пальцев и жизнь. И даже член.
— Вам следует его убить.
— То вы жалуетесь, что я порчу свою игрушку, то говорите, что мне нужно от нее избавиться. Определитесь, сиана.
— Живой Регулаи всегда опасен. Вы не осознаете, с чем играете.
— Чи. Сегодня мой день рождения, а вы пророчите мне несчастья. Вы просто завидуете, потому что я отказываюсь продать его вам.
— Вовсе нет.
— Вы бы хотели заполучить его в постель? Очередную игрушку для удовольствия? Я слышал, вам нравятся крепкие парни.
— Сфайкуло. Он развалина, которая едва ли стоит одного нависоли. Если не хотите продать его мне, перережьте ему горло и положите конец его роду. Он опасен для Наволы.
Она встала и удалилась, шурша шелками, оставив облачко цитрусового аромата.
— Женщинам не нравится, когда им не даешь безделушки, — заметил калларино.
— Зачем я здесь? — спросил я. — Зачем вы подняли меня наверх?
— Чтобы вы могли насладиться моим днем рождения, Давико! — Он хлопнул меня по плечу. — Чтобы праздновать! В годовщину моего рождения я проявляю милосердие к врагам и дарю подарки друзьям. — Он властно стиснул мое плечо. — Наслаждайся вином, раб. Наслаждайся вечером. Наслаждайся тем, что дышишь теплым воздухом.
Он ушел. Я глотнул вина и понял, что у меня кружится голова; было удивительно и приятно, что половина стакана вызывала такие ощущения. Я слышал треск факелов и чувствовал запах их дыма. Наверное, все куадра были торжественно освещены. Мое лицо согрелось, кожу покалывало от вина.
Вскоре прозвонил колокол, и меня увлекли туда, где звучали шум голосов и звон посуды, — очевидно, к длинному столу, поставленному в центре двора. Слуга провел меня вдоль всего стола, мимо болтающих гостей, которые скрипели стульями и занимали свои места, пока я не оказался у другого конца.
Разумеется, я был далеко от центра — существо, едва ли имевшее значение, — но все же там, где я сидел, меня наверняка было отлично видно. Трофей калларино. Он бы не испытал большего удовлетворения, если бы повесил мою голову на стену.
Я ел. Я пил. Я слушал праздничное веселье. Слушал голоса моих врагов, которые желали калларино долгой жизни. Сивицца, Мерио, Делламон. Гарагаццо. Фурия. Я слышал голоса других людей, связавших себя с восходящей звездой калларино. Некоторых узнал. Когда-то они были союзниками моего отца. Других я никогда не слышал. Все они наслаждались обедом.
В конце вечера меня отволокли назад в подземелье и снова бросили гнить.
Однако в мире наверху мне кое-что удалось.
Я украл ложку.
Глава 56
Ложка.
Что за хрупкий фундамент для надежды.
Ложка.
Первый настоящий инструмент в моих руках — по прошествии года с лишним.
Я сосредоточился. Я обзавелся шанцевым инструментом. Спускаясь в недра земли, я преисполнился решимости.
Я сделаю подкоп. Я выберусь на свободу.
Пока мы спускались, я напрягал все чувства, запоминая путь к камере, считая шаги, отмечая детали. Запахи факелов и тлена, свидетельствовавшие о том, что усыпальницы и катакомбы как-то связаны с моей тюрьмой. Прикосновение сквозняков к коже на лестнице и в тоннелях: древних, влажных и стылых, и новых, продуваемых и теплых.