На щеках Ашьи выделялись рабские шрамы, по три пореза на каждой, как было принято в Наволе. Она попала в наш дом, когда ей было четырнадцать: отец купил ее в качестве наложницы, чтобы согревала постель после смерти моей матери. Хотя Ашью пометили еще в юности, шрамы были отчетливо видны даже по прошествии стольких лет. Она умрет с этими знаками на щеках, сколько бы ни прожила.
Тем не менее Ашья управляла нашим хозяйством с властностью истинной аристократки, которой была когда-то в своей далекой стране.
— И я хочу, чтобы его туфли соответствовали наряду, — сказала она.
— Разумеется. Я могу нашить бриллианты...
— Чи. — Она вновь щелкнула языком. — Только не на туфлях. Регулаи богаты, а не глупы, маэстро.
— Разумеется, сиана. Приношу извинения.
— Что за уроки у Челии? — спросил я. — Она обещала быть здесь.
— У нее есть свои обязанности, — ответила Ашья, продолжая возиться с покроем моего камзола. — Это вас не касается.
У меня создалось впечатление, что, пока меня ощупывали, тыкали пальцами и кололи портновскими булавками, Челия развлекалась.
— Но она сказала, что будет здесь и выскажет свое мнение.
— Мнение этой девочки не должно вас волновать. Теперь вы будете встречаться с архиномо.
— Архиномо и их дочерьми, — кисло сказал я.
— Прекрасными дочерьми, — уточнила Ашья, вместе с портным подрубая мне рукава. — Стойте смирно, иначе вас уколют.
Я покорился, но был расстроен. Челия делала подобные мероприятия терпимыми. Она хотя бы оживляла их остроумными замечаниями. Сейчас она бы дразнила меня, обещая, что дочери архиномо станут падать в обморок при виде моих длинных рукавов, или утверждая, что моя шея, растянутая высоким царапающимся воротником, похожа на цыплячью. Что угодно, лишь бы развеять скуку. А вместо этого она сбежала, оставив меня на растерзание Ашье.
Ашья обошла меня кругом. Подергала длинный камзол.
— Да. Так лучше. — Она потрогала ткань. — Но я не уверена насчет цвета. Кремовый...
— Это отменный ксимский шелк! — возразил маэстро. — Он лучше, чем производят наши собственные мануфактуры. Предназначался для королевских лиц и был вывезен контрабандистами с большим риском. Мы не можем изготовить ничего подобного даже здесь, в Наволе.
— Да, мы с вами знаем, что это лучший шелк, но наволанцы... — Она нахмурилась. — Они любят яркие цвета.
— Будь Челия здесь, она бы вам сказала, — вспылил я. — Она мыслит как истинная наволанка.
Ашья прищурилась, оценивая мой выпад:
— Однако вы тоже истинный наволанец, но помощи от вас никакой.
Она встала рядом с портным и мрачно оглядела меня, размышляя.
— Думаю, нам будет достаточно Мерио. Давико, сходите и покажите ему цвет. Быстро. — Она хлопнула в ладоши, словно я был слугой. — Быстро, молодой Бык. У нас мало времени. Маэстро должен сшить камзол и доделать вышивку, а он не сможет заняться этим, пока камзол на вас.
Надувшись, я вышел из апартаментов Ашьи и спустился по лестнице. Миновал длинный приемный зал, где мы проводили семейные торжества в окружении образов старых богов, и из тени колонн ступил на садовый куадра.
Здесь, на одной из стен, отец приказал поместить фреску в память о моей матери. Она была в образе Эростейи, спавшей рядом с каменным медведем в высоких горах, в то время как другие животные выглядывали из зарослей, чтобы полюбоваться ее красотой и защитить ее. Эта картина была сильнее моих воспоминаний о женщине, с которой у меня ассоциировались запахи кардамона и меда, мягкость прикосновений к моей щеке. Глядя на фреску, я ощутил подкрадывающийся стыд за то, что назвал Ашью не наволанкой. Я знал, что эти слова причинят ей боль, и не ошибся. Нужно будет извиниться. Ашья желала мне добра и любила моего отца. На свой лад она хотела для меня самого лучшего. Но все же она была чужой, и мне не нравилось, что она ведет себя будто моя настоящая мать. Хотя ин веритас37 другой матери у меня не было.
Я прошел через сад, размышляя о неприятных извинениях.
Сквозь шеренгу арок мне следовало пройти в наш куадра премиа, но вместо того, чтобы направиться в кабинеты банка, где стрекотали счеты, я остановился. Меня манила лестница, ведущая на верхние галереи. Там располагались мои комнаты.
Челия играла в «лягушку и лисицу».
Почему не я?
Прежде чем эта мысль оформилась, появилась Ленивка, которая шаловливо посмотрела на меня, виляя хвостом.
Свобода звала.
Последовать ли мне приказу Ашьи?
Или украсть свою свободу?
В мгновение ока мы взлетели по лестнице, пронеслись по галерее, выходившей во двор, и вот я уже у себя, скидываю тонкие шелка и натягиваю бриджи и льняную рубашку.
— Нужно торопиться, — сказал я Ленивке, вилявшей хвостом от радости. — Мы же не хотим, чтобы Ашья нас поймала.
Я сунул кинжал в наручные ножны, как учил Каззетта, и мы вновь спустились по лестнице, тихие, словно воры в квартале Сангро, принюхиваясь, чтобы не пропустить малейшее облачко духов Ашьи, прислушиваясь, чтобы различить шелест ее мягких туфель по камню.