— У тебя с головой проблемы, — влезает Крис, и теперь уже она подхватывает меня за руку, уводя прочь. Мы идем быстро, не оглядываемся, но позади нас звучат тяжелые шаги, словно наваждение какое-то. Сворачиваем на одном повороте, затем на другом, и чудом нам навстречу идет куратор.
Кристина здоровается с Лидией, молодой брюнеткой, и начинает что-то активно у нее спрашивать. Я же боковым зрением замечаю, как Нестеров замедляется. Он выжидает минуты две-три, но видимо поняв, что в этом нет смысла, разочарованно уходит.
Слава богу… Интересно, он вообще оставит меня в покое или нет?!
На экономику в итоге приходим с опозданием. Педагог нам ничего не говорит, конечно, все-таки взрослые и отчитывать нас никто уже не будет, однако смотрит с явным недовольством.
— Надеюсь, на зачете это не отразится, — шепчет Крис, наклонившись ко мне.
— Я тоже.
— Этот твой Артем… у меня аж мороз по коже. Слушай, может в полицию на него заявить? — предлагает подруга. — Или… родителям пожаловаться? Папе, например.
Болезненный ком в горле не дает сделать глубокий вдох. Мне следует привыкнуть, что в жизни нужно рассчитывать только на себя, но почему-то каждый раз такие моменты остро режут по сердцу.
На реплику Ивлевой не отвечаю, делаю вид, что сконцентрировалась на лекции, а у самой в голове та еще каша. Снова почему-то мыслями возвращаюсь к балету, не сказать, что я особо скучаю по сцене, скорее, по ощущению нужности. Ведь пока я была там, парила словно лебедь и получала восторженные аплодисменты, все было другим. И цвета вокруг были другие. Я видела мир, будто радугу — разноцветным и ярким. Теперь же все кажется серым и блеклым. В том числе, я сама.
После пар мы с Крис прощаемся, мне надо идти на репетицию с Глебом, а ей в бассейн. Ивлева приобнимает меня и говорит настолько заботливо короткую реплику:
— Если что, звони! Я приду на помощь! — ее слова настолько греют душу, что я в ответ улыбаюсь.
Правда, приподнятое настроение длиться недолго. В актовом зале все снова портится из-за Глеба. Уже на входе вижу его с той блондинкой, они о чем-то говорят, потом незнакомка психует и, недовольно задрав носик, уходит. А когда проносится мимо меня, еще и плечом задевает, явно специально, я аж едва умудряюсь устоять на ногах. Оглядываюсь на нее и получаю ядовитое:
— Что надо?
Правда, ответа моего она не ждет, хмыкает и с грохотом хлопает дверью, покидая аудиторию. Интересно, что между ними произошло? С другой стороны, мне нет дела до этого павлина.
Скидываю рюкзак с плеч, вытаскиваю чешки, чтобы было удобнее танцевать, надеваю их и поднимаюсь на сцену. Президента студсовета еще нет, зато есть возможность осмотреться, надо бы размяться, но в присутствии одного Гордеева не хочется как-то. Да и в целом, переодеться в лосины неплохо, только где — вопрос.
— Артемка, я смотрю, никак не отлипнет от тебя, — язвит Глеб, затем еще так громко и с раздражением выдыхает, что мне кажется — он ревнует. Ну правда! Если ему все равно, чего привязался к этому Артему? С другой стороны, странно, что Глеб вообще может подобное испытывать ко мне. Глупость какая-то.
— Как и от тебя твоя… как ее кстати?
— Нина, — отвечает он без особого энтузиазма и тоже поднимается на сцену.
Мы стоим с ним с разных сторон, собственно, как и в жизни — между нами огромная пропасть. Ни семья, ни друзья и даже ни товарищи. Я не знаю, как нас описать.
— Скажи честно, зачем тебе это? — скрещиваю руки на груди и смотрю на него, ожидая услышать если не правду, то хотя бы что-то приближенное.
— Что это?
— Танец. Ты ведь ненавидишь сцену, — после этой реплики выражение лица Гордеева меняется, становится более жестким. Он будто вспоминает то, о чем мечтает навсегда забыть, будто этот кадр прошлого его коробит, как старая гниющая рана.
— Арс попросил, — Глеб отворачивается, затем подходит к краю сцены и садится на нее, свесив ноги.
— Такие жертвы ради друга… — язвлю я.
— А ты? — он кидает на меня разгоряченный взгляд через плечо, в котором так и читается: “Спустись на землю, Дашка. Сцена никогда не будет твоей жизнью”. И это задевает, отзывается ноющей болью в груди. Хотя… в детстве я вроде не мечтала стать звездой балета. Мне хотелось просто иметь семью, друзей и ходить по выходным в кино или в библиотеку.
Не дождавшись ответной реплики, Глеб вновь начинает говорить:
— Такие жертвы ради какого-то парня, хотя, может, ты уже и танцевать забыла как, — его фраза — вызов. Сказал бы кто другой, я бы плюнула и пошла дальше, но Гордеев вечно меня подначивает. Пытается задвинуть. Указать на место где-то в самом низу. А я как маленький ребенок из раза раз встаю и доказываю ему обратное. Мне отчего-то хочется быть выше в его глазах, показать, что я достойна большего.
Подхожу к колонке, включаю ее и даю команду Алисе, поставить Lindsey Stirling — Underground. Когда-то мы ставили под нее номер еще в балетном училище в качестве самодеятельности.
Выхожу в центр, делаю вдох: смотреть в пустой зал, так непривычно… В воспоминаниях мелькают мои выступления, аплодисменты, похвала.
