— Спрашиваешь еще! — Ивлева отрезает половину, протягивает мне, и я пробую то, что всегда запрещала приемная мать. Выпечка оказывается невероятно вкусной, настолько, что у меня градус настроения подпрыгивает до всех пяти звезд. Видимо не просто так говорят: если грустно, съешь вкусняшку, сразу мир покажется ярче.
Мы с Кристиной сидим в кафе еще минут сорок, затем прощаемся и расходимся по домам. Пока еду в такси, пишу сообщение Гордееву, но потом решаю сделать сюрприз и отменяю отправку.
Убираю телефон и, уткнувшись в окно, наблюдаю за тем, как вечерний город сверкает яркими огнями, раньше он не казался мне таким красивым. Взгляд скользит по витринам магазинов, которые сверкают и переливаются, словно драгоценности в шкатулке. Тут и там люди спешат по своим делам, ругаются и смеются, их лица отбрасывают тени, подхваченные светом неоновых вывесок.
Такое ощущение, что я оказалась в другом мире: здесь принято радоваться, замечать разные мелочи, хотеть, скорее, вернуться домой. Удивительное чувство.
Водитель высаживает меня у ворот особняка, желая приятно скоротать вечер. Улыбаюсь ему в ответ, закрыв за собой дверь. Прохожу мимо охранного пункта, а на тропинке, ведущей к особняку, я даже запрыгиваю на бордюр. Расправляю руки в стороны, пытаясь лавировать, и бодро вышагиваю вперед. В одном месте спрыгиваю, затем снова становлюсь на бордюр. Безмятежность и свобода. Так круто, когда ты можешь просто так прыгать по лужам, ловить равновесие на бордюре, рисовать мелком рисунки на асфальте. Именно этим должны заниматься дети, а не пропадать часами в зале с тренировками.
У поворота в сторону летнего домика, останавливаюсь. Сердце пропускает болезненный удар, когда вижу приемную мать. Она идет ко мне, а стук ее каблучков разрезает тишину придворовой территории. На ней идеально выглаженный брючный костюм, какой по счету? В этот раз он черный, как те розы, который Глеб дарил мне на выступления. Интересно, почему черные?
Алая помада контрастирует на фарфоровом лице госпожи Гордеевой. Анна Евгеньевна всегда выглядела моложе своих лет, она такая эффектная, красивая.
— Здравствуй, Дарья, — здоровается она первой, останавливаясь напротив меня.
— Здравствуй, — сухо отвечаю, прикусив губу от волнения. Анна Евгеньевна хочет меня выгнать?
— Мы можем поговорить? — не помню такой интонации у нее. Не требовательная, а наоборот, словно мы на равных. В чем дело?
— Конечно, — немного теряюсь я.
— Только не здесь, а в доме.
Моего ответа Анна Евгеньевна не ждет, обходит дугой и направляется прямиком в особняк. Понуро склонив голову, я следую за ней. Мне почему-то кажется, это будет не самый легкий разговор. Должна ли я позвонить Глебу? Нет, если бы его мать хотела поставить сына в известность, наверное, пришла бы, когда мы будем дома обои. Машины Гордеева нет на парковке, значит, он еще не вернулся.
Когда мы оказываемся внутри особняка, Анна Евгеньевна не приглашает меня на кухню или в зал, она идет в сторону спален. Я не очень понимаю, что происходит и честно сказать, мне уже охота сбежать. Но стоит ей остановиться напротив комнаты Глеба, как у меня перехватывает дыхание. Зачем? Почему? Ничего не понимаю. Грудь сводит спазмом от непонятного страха. Это то самое чувство, которое называют предвестником беды. Беды, которая напоминает торнадо, разрушающего на своем пути целые города. Что уж говорить о маленькой девочке по имени Даша…
— Проходи, — приглашает мама Глеба, открыв дверь.
Сглатываю, но не захожу. Стою на пороге, смотря, как Анна Евгеньевна открывает ящик прикроватной тумбы. Она вытаскивает оттуда то ли тетрадку, то ли блокнот, мне плохо видно со своего места.
— Проходи, чего застыла.
И я почему-то захожу. Нет, я должна была отказаться, сказать, что без Глеба не пересеку эту черту. Но я иду, непонятно чем ведомая. Не дышу вовсе. Настолько, что понимаю это, когда грудь начинает гореть.
— Вот, — Анна Евгеньевна протягивает мне, теперь уже вижу, блокнот. Дрожащими руками беру его и смотрю на приемную мать.
— Что это? Зачем вы это даете? — мой голос выдает волнение, в нем ни грамма уверенности.
— Открой, это важно, — будничным тоном сообщает она.
Несколько долгих секунд разглядываю неприметный блокнот, обтянутые кожей. Не надо мне туда заглядывать, наверное… Не надо. Но почему так хочется? Будто внутри него содержится что-то важное, что-то, что сам Глеб никогда мне не расскажет. Такое странное предчувствие посещает.
— Открывай, Дарья, — подталкивает, словно настоящий дьявол приемная мать.
И я открываю…
На первой странице рисунок один в один как татуировка, на руке у Глеба: роза, которую стягивают цепи. А надпись внизу гласит:
Но все это блекнет, по сравнению с тем, что находится внутри блокнота. Мне не надо было это читать. Не надо было…
Сглотнув, я усаживаюсь на кровать, и погружаюсь в прошлое Глеба. То самое, о котором никогда не знала, которое случилось более десяти лет назад. Вернее, это не совсем его прошлое, а девушки, которая вела этот дневник.
20 августа.
