От прочитанного у меня перехватывает дыхание, приходится сесть, чтобы все как следует взвесить. Грудная клетка шалит от спазма, меня будто ударили со всей силы, и продолжаю бить. Руки сжимаются в кулаки, зубы скрепят, и я не пойму толком, пелена перед глазами или это страх потери. Кто-то будто закрашивает реальность черными красками, возвращая меня в тюрьму, которую я сам себе возвел восемь лет назад.
Даша узнала про Леру. Мать постаралась. И показала ей какую-то записку, о которой я уже и сам не помню. Надо что-то делать. Куда-то бежать. Исправлять ошибки.
Подскакиваю резко с кровати, бросив послание на пол, и мчусь в дом — к матери. У меня едва не валит пар из ушей, до того становится мерзко от происходящего. Всю жизнь мама винила меня в смерти сестры, говорила, что это я поздно позвал на помощь, потом притащила ребенка и пыталась слепить из нее Леру.
И вроде я уже смирился с ее заскоками, но она вновь пытается разрушить меня. Забрать то единственное, что я хранил в сердце, что не давало рухнуть и поверить в собственную никчемность.
В кабинет матери, врываюсь беспардонно. Девчонка, ее новая дочь, аж подпрыгивает на кожаном диване. Смотрит на меня испуганным зверьком, но я ее не замечаю. Подхожу сразу к маме, упираюсь по обе стороны ее стула руками, нависнув коршуном над ней.
— Что ты наплела Даше? — без всяких приветствий спрашиваю я. Она не моргает, и вообще отводит взгляд в сторону, при этом продолжая покручивать на пальце кольцо.
— Мама! — повышаю голос, сдерживая поток ругательств. — Отвечай, немедленно.
И она вдруг отвечает.
— Отправила ее в аэропорт, поедет заграницу, к одному очень хорошему знакомому.
В меня будто попала огненная стрела, до того сделалось тяжело дышать. Сердце забилось быстрее, затем сжалось так, словно готовилось навсегда закончить свою работу. Впервые мне захотелось ударить мать. Не помню, когда в последний раз испытывал к ней чувства сродни любви или привязанности. Не знаю, страдал бы я, если бы однажды узнал, что ее не стало. Может, это неправильно, но мы давно перестали быть родственниками.
— Какое ты имела право? — сглотнув, рявкаю на нее.
— А ты? — мама отталкивает меня, поднимаясь со своего идиотского кожаного кресла. — Ты забыл о своей сестре?
— Я? — с губ слетает истерический смех. — Это я-то забыл? Не ты, ма? Кто тут домой тащит детей? Кто пытается из них сделать балерин?
— Я выполняю последнюю просьбу Лерочки, — на имени сестры, мать смягчает тон, в глазах ее блестят слезы.
— Какую? Изводить девчонок? Ты думаешь, Лера хотела, чтобы ты тут кастинги устраивала? Ма, тебе пора к врачу, а не в детские дома.
— Ты предал нас, — она отворачивается, как и обычно было, когда у нас заходил разговор про Лерку. Мама не может смотреть мне в глаза в такие моменты. — Ты никогда не поддерживал ее.
