Грэю только минуло восемнадцать, и, как любой юноша, он мечтал о счастливой семье, построенной на любви и взаимопонимании. И трепетно относился к этой теме и желал, чтобы и в других семьях королевства главенствовали те же благородные принципы.
Красс кивнул. Он не мог позволить себе спорить с принцем крови.
Вскоре они примчались на причал. Там, на скамье, глядя на водную гладь — вернее, так казалось издали — сидела женщина. Ветер играл её золотистыми локонами и сиреневым шёлком платья.
— Маргарит! — окликнул её Красс.
Женщина вздрогнула, как от удара, и вся съёжилась, будто хотела уменьшиться в размерах и провалиться сквозь землю.
Красс сжал кулаки и скрипнул зубами.
— Маргарит, — повторил он, уже куда теплее и тише, — дорогая, пойдём домой.
Женщина обернулась. Грэй отметил, что она очень молода (едва ли многим старше его самого) и невероятно красива, но… Лицо её напоминало маску, столь застывшим и безэмоциональном оно было. А глаза… С нежного девичьего личика смотрели глаза мертвеца.
Никогда Грэю не приходилось видеть столь ужасающей картины. Ему уже довелось пару раз уже обследовать «оболочки». И не шевелись сейчас эта женщина, не подавай она признаков жизни, он бы решил, что перед ним одна из «оболочек».
— Как вам будет угодно, мой господин, — произнесла Маргарит пустым и бесцветным голосом. Она встала и медленно, понуро, глядя себе под ноги, подошла к Крассу.
Он осторожно взял её за руку и сказал Грэю:
— Я отвезу жену домой, ждите меня в кабинете.
Чета Крассов вскоре уехала в ближайшем экипаже. А Грэй, возвращаясь в управу «серых осьминогов», кипел праведным гневом: это как же нужно обращаться с красивой молодой женщиной, чтобы та превратилась в бездушную выпотрошенную куклу! Ожидая Красса, он мерил шагами его кабинет и готовился устроить тому разнос.
Красс явился ещё более бледный и издёрганный.
Прошёл мило, открыл бар, налил себе полный бокал виски и осушил его залпом. Потом поднял на Грэя совершенно больные глаза и сказал со злостью, но злость та была обращена на себя:
— Хотите спросить, что я с ней сделал?
— Да.
— Женился, — горько проговорил Красс. — Она оказалась моей предначертанной. А сопротивляться этому дурацкому предначертанию невозможно, или я слишком слаб. Словом, женился и испортил ей жизнь. Забыл, что я — монстр, изгой, которому не место в человеческом обществе и обрёк на пытку собой женщину всей своей жизни. Теперь Маргарит медленно умирает, у неё разрушается сломанная мною личность. А всё, что я могу сделать, это создать ей максимально комфортные условия до конца её недолгой жизни. Поэтому, собственно, и ухожу. Чтобы до последней минуты быть рядом с нею.
Красс упал на стул и закрыл лицо руками. Если бы «серые осьминоги» умели плакать, то сейчас бы он сотрясался от рыданий. А так сидел, будто внезапно окаменел.
Грэй метался, не зная, как облегчить страдания собрата. Он ощущал боль Красса как свою собственную. И корил себя за то, что позволил себе влезть в чужую жизнь, да ещё и судить. Будто сам имел на то право!
Красс проговорил еле слышно:
— Грэй, я, как старший, должен предостеречь вас от необдуманных поступков, влекущих за собой тяжёлые последствия.
Грэй кивнул, соглашаясь на порцию наставлений.
— Но… — продолжал Красс, — я не стану предостерегать. Я потребую от вас клятвы. Поклянитесь мне самым ценным для вас: если вы встретите свою предначертанную, вы не повторите моей ошибки, не женитесь на ней. Не станете портить бедной девушке жизнь. Будете помнить: вы чудовище, способное только разрушать и убивать, вы не можете никого сделать счастливым. Поклянитесь, Грэй!
Красс не просил, а требовал — настойчиво, страстно, грозно.
И Грэй поклялся. Скорее себе, чем Крассу. Потому что отлично понимал: старший товарищ прав. Ведь он сам едва не убил свою мать!
…И теперь, встретив Ассоль, Грэй намеривался следовать своей клятве. Но он не учёл силу, с которой предначертанных тянет друг к другу. Когда буквально корёжит и ломает от желания быть рядом, касаться, осыпать поцелуями. Когда в шёпоте волн, шелесте листвы чудится нежный голосок, а бегущий по лесу ручеёк звучит так же серебристо, как и смех единственной.
Его мечта уже давно перешла в тяжёлую форму болезненного наваждения. И Грэю приходилось включать на полную свой самоконтроль, собирать в кулак всё своё самообладание, чтобы не перешагнуть запретную черту, чтобы не совершить роковую ошибку.
Ведь мысленно он столько раз брал Ассоль, жестко и бесцеремонно, не обращая внимания на мольбы и крики. Когда его немного отпускало, охватывали стыд и страх. Что если он не выдержит и воплотит грязные фантазии в жизнь? От одной мысли об этом Грэя бросало в холодный пот.
— Не смей! Даже не думай, тварь! Держись от неё подальше! — говорил он себе, прижимаясь пылающим лбом к чему-нибудь прохладному, чтобы хоть как-то унять пламя, бушующее внутри.
Но вот с последним — держаться подальше — выходили явные проблемы. Не видеть Ассоль было сложнее, чем сдерживать себя при встрече. Ему стало жизненно необходимо видеть её.
