— Положительные эмоции. Я разговаривал с врачом, опять ничего путного не услышал. Единственное, что я понял: отдых ему нужен и положительные эмоции. Отдых обеспечу я, ты — остальное. Поняла?
Он взял ее за подбородок.
— Поняла? — повторил он так, что от страха у Тани пересохло в горле.
Он опустил руку.
— Я хочу, чтоб ты усвоила: для меня Максимка как брат, больше брата. Мы с ним — семья.
— Я знаю, — кивнула Таня. — Максим мне сказал. Он вас из реки вытащил, когда вы тонули.
— Значит, помнит…
Виталий Михайлович постоял, словно размышляя, стоит ли продолжать разговор.
— Запомни: ты для меня — ничто, — наконец сказал он. — Про косоглазого — забудь, Максимке о нем — ни гугу. Если еще с кем свяжешься…
Он стиснул ее пальцы так, что Таня вскрикнула.
— Ты — только функция, — продолжал говорить он, наклонясь к самому ее уху, как будто бы их могли подслушать. — Все, что Максим скажет, для тебя закон. Захочет тебя трахнуть — ложись, не кривляйся. Если все будет в порядке — не пожалеешь.
Таня вырвала руку и сделала шаг в сторону, будто готовясь к побегу.
— Вы так со мной обращаетесь потому, что заступиться за меня некому. Потому что сирота, — сказала она и тут же пожалела, заметив, как в усмешке искривился его рот.
— Ах, ты, оказывается, сирота… Значит, в случае чего искать тебя никто не будет.
— Нет! — выкрикнула Таня. — У меня мать есть… и отчим…
На ее глазах появились слезы.
— Да ладно тебе, — снисходительно сказал он, — шуток не понимаешь. Не такой уж я и Бармалей. Просто жаль мне Максимку.
— Мне тоже его жалко.
Таня опустила голову, и слезы потекли из ее глаз.
— Чур, болото не разводить!
Он шагнул к ней, она отпрянула.
— Мы же договорились, — сказал он и протянул ей платок. — Положительные эмоции, а ты сопливишься.
Таня машинально взяла платок, прижала к носу, вдохнула запах дорого парфюма с еле уловимой горчинкой.
— Спасибо, — сказала она и, осторожно промокнув слезы, шмыгнула носом, не решаясь высморкаться. Не поднимая головы, она вытянула руку с так и не развернутым платком. — Нате.
— Детский сад.
Виталий Михайлович покачал головой, взял Таню за руку и потащил за собой.
— И что в тебе Максим нашел? Лилька нормальная баба была, а ты… Ладно, у каждого в башке свои тараканы.
Когда они вышли из лифта, Виталий Михайлович направился в ординаторскую, а Таня осталась в фойе. За столом, спиной к ней, сидел толстяк. Он оглянулся, и широкая улыбка озарила его круглое лицо.
— Эй, привет, — сказал он и махнул рукой. — Присаживайся.
Таня, несколько замешкавшись, подошла, села напротив него и улыбнулась, как старому знакомому.
— К Максиму Юрьевичу? — спросил толстяк.
— Ага.
— Он пока не освободился. Подожди. В шахматы играешь?
— Нет, только в шашки.
— Ну и ладно.
Толстяк стал расставлять фигуры.
— Кирилл Петрович, почему не в палате? — бросила на ходу молоденькая медсестра.
— Солнышко, не сердись, я уж лучше тут… с девушкой.
Медсестра кивнула и скрылась за крашеной белой дверью.
— Ночью сосед скончался. Сороковник с хвостиком. Молодой…
Таня недоуменно посмотрела на него.
— Ну для тебя-то он старик, а по мне только жить начал. Мне вот за шестьдесят перевалило, а как будто только родился. Каждый день заново рождаюсь…
Таня вспомнила, что, когда Виталий Михайлович сообщил ей о смерти в отделении, она подумала как раз об этом толстяке. Сейчас же, глядя на него, она была рада, что смерть обошла его стороной.
— Вот вы молодые не понимаете, — продолжал он, попеременно двигая то белыми, то черными фигурами, — живете, будто репетируете. А потом раз — и, как моя дочь говорит, «зе енд и даже титры не покажут».
— Дочка к вам приходит?
Кирилл Петрович покачал головой:
— Какое там… я даже не знаю, где она.
Он передвинул белого слона.
— Вы в ссоре? — спросила Таня и сделала робкую попытку двинуть черную пешку, но Кирилл Петрович машинально отстранил ее пальцы и сделал ход черным конем.
— Да нет, — покачал он головой. — Просто она — вся в меня: где-то сейчас колесит по Европе. Я ведь тоже был путешественником, фотографией профессионально занимался: и в Сибири, и на Алтае, и в Средней Азии снимал. Вот выпишусь — хочу на Байкал поехать.
Кирилл Петрович одной рукой двинул белую ладью, другой — подхватил черную пешку.
— А не боитесь? — спросила Таня.
Кирилл Петрович усмехнулся.
— Я уже ничего не боюсь, — сказал он и выдвинул белого ферзя.
— Как это?
— Когда первый раз сердце прихватило, было мне… ну, наверное, как твоему Максиму сейчас, — вздохнул он. — У нас в палате один старик лежал, умный до жути, все время книжки читал. Как выписывался, одну мне оставил. Я открыл, а там по латыни: «Memento mori», что означает — помни о смерти, и чуть ниже уже по-русски — «Не бойся жить».
Кирилл Петрович наклонился над шахматной доской, сделал рокировку черными и снова откинулся на спинку стула.
— Вот с тех пор я и не боюсь. Живу на полную катушку. «Девять девок бросил я, десять бросили меня», — фальшиво пропел он. — И ты не бойся, — добавил он, улыбаясь.
Таня обиженно поджала губы.
— А почему вы считаете, что я боюсь?
— Выглядишь, как испуганный щенок.
— Побитая собака…
