Максим еще немного постоял у окна и вернулся к тахте. Одеяло было откинуто, на подушке виднелась вмятина от его головы. Он перевернул подушку на другую сторону, потрогал шероховатую шелковистую поверхность наволочки и вдруг почувствовал, что не может оставаться в одиночестве.
Он быстро оделся и, сделав несколько шагов по коридору, осторожно приоткрыл дверь. Пахнуло теплым и сладким. Днем Таня срезала несколько ирисов, и теперь в ночной темноте цветы отдавали свой аромат. Максим остановился у кровати. Таня, свернувшись клубочком, слегка посапывала во сне.
«Спит, как ребенок», — подумал он, и по его губам скользнула улыбка. Он вспомнил, как днем, гуляя по заросшему травой берегу пруда, она сорвала покрытый белыми пушинками одуванчик и, набрав в грудь побольше воздуха, дунула; парашютики сорвались и полетели по ветру, и только два упрямо продолжали торчать на вмиг облысевшей головке. И тогда он, выхватил из ее рук сочащийся белым молочком стебель, тоже дунул что есть сил. Парашютики только качнулись, продолжая насмешливо торчать на голой сердцевинке. Раздосадованный, Максим дунул еще раз, а потом еще и еще… Глядя на его старания, Таня смеялась звонко и так заразительно, что ему ничего другого не оставалось, как рассмеяться вместе с ней. «С ней чувствуешь себя не разочарованным мужчиной с потрепанным сердцем, а ребенком, который радуется всякой малости», — подумал Максим.
Его глаза привыкли к темноте, и он уже мог видеть ее разметавшиеся по подушке волосы. Он сел на ворсистый ковер и осторожно дотронулся до одной из прядей.
— Кто здесь?
Танина рука метнулась в сторону ночника, но Максим успел перехватить ее.
— Не надо, не включай, — тихо сказал он, осторожно отпуская ее руку. — Это я, Максим.
Таня судорожно сглотнула и присела на кровати.
— Зачем… Зачем ты здесь?
— Не спится, — сказал он и, словно оправдываясь, добавил: — Я не хотел тебя будить.
Она согнула ноги в коленях, натянула одеяло до подбородка.
— Господи, как я испугалась!
— Мне показалось, что ты крепко спишь.
Таня ничего не ответила, но Максим почувствовал, что ей не по себе.
— Извини, — сказал он и дотронулся до одеяла, ощутив под ним пустоту. — Извини, — повторил он, и его рука, скользнув вниз, вползла в теплое пространство между простыней и одеялом. Он нащупал Танину лодыжку и чуть сжал. Таня дернула ногой, освобождаясь.
— Не надо.
— Ладно, — согласился Максим, вытащив руку из-под одеяла. — Никак не привыкну к одиночеству. Уже два года один, и все равно не могу. От тишины прямо глохну. В городе все совсем по-другому: то машина под окном, то вода в трубах, то соседи…
Таня невольно вспомнила поскрипывание кровати за дверью, еле слышные вскрики, иногда вполне различимые слова: часто мать материлась во время соития. Таня брезгливо передернула плечами.
— А по мне, лучше тишина, чем соседи, — сказала она.
— Говорят, заключение в одиночную камеру — самое суровое наказание. Недостаток пространства замещают избытком времени.
— Если преступление страшное, то, конечно, совесть замучит.
— А твоя, значит, совесть чистая, как простыня? — пошутил он.
— Да, — не замечая его игривого тона, серьезно ответила она. Перед ее глазами встало улыбающееся лицо Нинки и светлые, чуть навыкате глаза Пугача. — Да, — повторила она, как будто хотела убедить в этом саму себя.
— Счастливая… — вздохнул Максим. — Или просто молодая. Чем старше человек, тем большего ему уже не исправить.
— И много… не исправить?
— Наверное…
Он замолчал. Вновь ему привиделись молящие, полные ужаса глаза, скрюченные судорогой руки, захлебывающийся рот.
— Тебя что-то мучает, я это чувствую. Расскажи мне об этом, — сказала Таня. Она придвинулась к краю кровати, тронула его за плечо. — Расскажи, — повторила она. — Иначе это разъест тебя изнутри, как ржавчина.
Он усмехнулся, встал с пола, прошелся к окну.
— Рассказывать нечего. Давно было… Быльем поросло.
— И все равно не можешь забыть.
— Не могу, — выдохнул он. — Помнишь, рассказывал, как Витальку из воды вытаскивал?
— Помню, вы реку переплывали. Что-то не так?
— Так, только не совсем, — сказал Максим и снова замолчал, словно ночь поглотила все его мысли.
Таня тоже молчала, боясь помешать ему. Наконец Максим снова заговорил:
— Парень с нами учился в Суворовском. Не больно, конечно, мы его любили… Он был из приюта, сирота. Карась мы его звали. Хлюпик, нос вечно в соплях, цыпки… И вот плыву я, значит… чувствую, кто-то за руку хватает, потом всей тяжестью — на плечи. Я — нырк и с головой под воду. Изворачиваюсь, стараюсь сбросить, а он вцепился, не отпускает. Не помню уж как, я отцепился, вынырнул. Дышу, а в горле, в носу вода жжет. Оглядываюсь — рядом он, Карась. Глаза бешеные, руками по воде колотит, кричать не может — рот уж под водой. Я — от него. Раз, два, три… гребу, машу руками-ногами, и вдруг внутри — чирк: дак потонул же Карась. Разворачиваюсь и назад. А тут вижу: Виталька еле держится, шлеп-шлеп — и под воду, вынырнет — и опять. Я его — за шиворот и поволок. Не знаю, откуда силы взялись.
Он замолчал.
— И?.. Что дальше-то? — напомнила о своем присутствии Таня.
