— Ага, понял, — истово закивал Охотник, и точно указанные три раза провел дрожащими как осиновые веточки под грозой пальцами между флегматично полуприкрытыми глазами скульптурки.
— Вы-зы-вай! — возбужденно проскандировали друзья.
— КАК?!.. — звенящим нервическим шепотом возопил Селим.
— Сивка-бурка, вещая каурка… — очень своевременно пришло на память Серафиме.
Группа поддержки прыснула, стражник заулыбался и, скорее по наитию, нежели осмысленно, проговорил торжественно и четко:
Когда в звенящей от напряжения тишине растаял последний звук стиха, зрители с замиранием сердца затаили дыхание, и в десять пар глаз очарованно воззрились на бесстрастную статуэтку в ожидании дива.
Прошло десять секунд…
Пятнадцать…
Еще пятнадцать…
Двадцать…
Ничего не происходило.
Набранный в восхищении воздух стал тихо и постепенно выходить с понурыми разочарованными вздохами, хотя чего они ждали — люди и сами толком выразить сумели бы вряд ли.
Грома и молний?
Землетрясения?
Чудесных знамений?
Светового шоу с разноцветным дымом и искрами?
Просто молча материализовавшегося посреди комнаты экзотического четвероногого двурукого двукрылого?
Или материализовавшегося с полупоклоном и традиционным «Слушаюсь и повинуюсь»?
Или это джинны так приходят?
Или ифриты?
Или дэвы?
Или золотые рыбки?..
Впрочем, что бы это ни было, не было ничего, и бесстрастный металлический верблюд продолжал равнодушно взирать на окруживших его людей как и минуту, и десять, и тридцать минут и, не исключено, что тридцать или триста, или три тысячи лет назад.
В самые пессимистически настроенные головы стали серыми толпами закрадываться хмурые сомнения насчет верности легенды, аутентичности статуэтки, правильности методики вызова, твердости памяти и восприятия действительности особы, методику порекомендовавшей, да и вообще самого существования Кэмеля как личности.
Самые оптимистичные головы закрутились по сторонам с удвоенной энергией, выглядывая хоть какие-нибудь признаки скорого появления вызываемого или причин, вызвавших задержку.
Безрезультатно.
Через пять минут сдался даже Селим.
Старый стражник жалко обвел разочарованных друзей печальными глазами, сделал изначально обреченную на неудачу попытку ободряюще улыбнуться, но махнул рукой и убито пожал плечами.
— Ну, вот… я так и думал… Извините меня…
— Да ты-то тут при чем?.. — демонстративно не посмотрел на ибн Садыка Кириан.
— А давайте подождем еще! — жизнерадостно предложил Иванушка.
— Чего?.. — невесело вопросил Абуджалиль.
— Ужина! — фыркнул бард.
— Тебе бы, Кириан, только по…есть! — загорелись праведным возмущением глаза не прочитавшей подтекста Эссельте.
— А еще попить, ваше высочество, — ернически закивал Кириан. — И песни погорланить. А еще я домой хочу!!! Меня почти семья в Гвенте почти ждет!!!.. Но кого это тут интересует?!..
— Кириан, миленький, прости меня, не расстраивайся, пожалуйста… — спохватилась и возмутилась собственному жестокосердию и бесчувственности принцесса.
— Не расстраиваться?.. Не расстраиваться?!.. — голос поэта взлетел по лесенке нот, мимоходом пробил верхнее «си», и с новой целеустремленностью рванул дальше. — Не расстраиваться?!.. Да я не расстраиваюсь, ваше добрейшее высочество… с чего вы взяли, что я расстраиваюсь… Я не расстраиваюсь! Я на стены готов лезть, кусаться и выть!!! Подумать только!.. Так поманить, вскружить голову, наобещать с три короба — и низвергнуть в трам-тарарам… трах-тарарах… тартарары!..
— Кто тебе чего наобещал? — нахмурился Олаф.
— Не будем тыкать лютней!..
Хозяин города хотел что-то возразить или добавить, но разошедшийся бард не дал никому и слова вставить в свой горестный монолог.
— Сорок лет и три года мотался человек по Белому Свету как цветок по поверхности океана! Сорок лет с лишним никому до него дела не было, никто в душу заглянуть ему не хотел, все только погоняли-понукали, спой это, расскажи то, забацай ламца-дрица!.. Лакей от музыки! Швейцар в преддверии поэтического общежития! Баян на празднике чужой жизни! И вот когда, наконец, появилась она, чьи взоры душу томят, как жар печи — горшочек молока, вся жизнь, и без того не мед в сахаре… мед засахаренный… не сахар и не мед… то есть… валится под откос, в канаву, как рваная калоша, пропущенная через мясорубку!..
— Слушай, Кириан, не стони. Не у одного тебя дома невеста, — огрел суровым взглядом беспорядочно мечущегося по комнате миннезингера отряг.
— Мне чужих невест не надо, конунг, но и своей я отдавать никому не собираюсь!.. — бард остановился перед ним и вызывающе скрестил на груди руки. — Не собирался… то есть… Когда был жив… Киря жил, Киря жив, Киря будет жить… Подпись — Киря… На памятнике… за оградкой…
