Не будите Гаурдака полностью

— Человек — народ упрямый, и если ему скажешь, что он плохой поэт, он, вместо того, чтобы бросить это занятие, или устремиться к самосовершенствованию, лучше пустится на поиски того, кто скажет ему, что он поэт хороший. А толпы плохих поэтов, считающих себя гениями, очень вредны для экологии Вселенной.

— Много работы? — сочувственно пошевелил кистями ковер.

— Хватает, — вздохнул визитер. — Вот и сейчас я задержался явиться на ваш призыв, потому что посещал конкурс лириков в Наджефе, а оттуда пришлось срочно вылетать на заключительное заседание съезда сатириков в Дар-эс-Салям — когда еще все вместе соберутся… теперь…

— А-а-а…

— Ничего.

— Ничего страшного.

— Мы подождали.

— Главное, что ты прилетел!..

— Кстати, о прилетах. У меня через семь минут собрание пародистов в Бархайне. И если вы думаете, что там делов будет на раз-два и пошел, то глубоко ошибаетесь. Так что, не хотелось, конечно, прерывать столь милую беседу, но я бы попросил вас поторопиться с выбором пункта назначения.

— А мы уже выбрали! — радостно воскликнул Абуджалиль.

— И куда же вам?

— В Шатт-аль-Шейх, конечно! — сообщила Сенька.

— Шатт-аль-Шейх — понятие растяжимое, — ворчливо заметил Кэмель.

— Сначала мы оставим в безопасном месте премудрого ибн Садыка, Селима, Яфью, Эсельте и Кириана, а потом отправимся во дворец, — решил Иван.

Маариф запрокинул голову и от души расхохотался.

— Ты хотел сказать, юноша, что сначала мы оставим в безопасном месте вас, а я продолжу путь во дворец! — отсмеявшись, промолвил он.

— Но…

— Но мы…

— Но вы…

— Но мы не можем!..

— Я пошутил, пошутил, о неугомонные гости с севера! — умиротворяюще взмахнул руками отец Масдая. — Мы все с любезного позволения чудесного Кэмеля летим во дворец, ибо утруждать моих спасителей такой нудной мелочью, как выдворение какого-то кооба из калифа было бы неблагодарностью с моей стороны!

— Нет-нет, что вы, не надо, уважаемый ибн Садык, мы сами! — воскликнул Абуджалиль.

— Мы ж горшочек ваш не потеряли! — отважно воспротивился восставший со своего одра контузии Агафон.

— Не спорьте, юноши, — мягко, но решительно прищурился последний Великий, и слова, заготовленные молодыми магами, так и остались у них на языках. — Уважьте последнее желание старика.

— Но…

— Почему последнее?

— У вас же в запасе есть еще…

— У меня в запасе еще есть день. Или неделя. Или — самое невероятное, огромное и бескрайнее, как жизнь в Блуждающем городе, месяц. Я старик, дети мои. И ушел… точнее, сбежал сюда, когда почувствовал близость конца. Да, мы, старые маги, обладаем таким даром… Или проклятьем? Ну, да это вопрос риторический. Создавая это место, мы думали, что выигрываем у смерти миллион. А оказалось, что всего лишь взяли взаймы. А заем, рано или поздно, всегда приходится отдавать… Ну, да через день-другой-третий это уже станет древнейшей историей, поэтому забудем об этом! А теперь вставайте поближе к почтенному Кэмелю — ждать ему долго нас не резон. Ну, же! Живее! Селим, твой ход!

Охотник степенно кивнул, откашлялся, встретился с верблюдом глазами и торжественно проговорил:

Едва последнее слово слетело с чуть дрожащих от волнения губ старого стражника, как черные крылья верблюда раскрылись, будто ночь вокруг расцвела и вспыхнула всеми красками тьмы и, не успели люди охнуть, как два гигантских полотнища обняли их нежно, погружая с головой в холодный круговорот галактик и звезд. Перед глазами их всё закружилось, завертелось, поплыло, земля пропала у них из-под ног вместе с такими предрассудками, как вес, сила притяжения и время, и они почувствовали, что падают, падают, падают бесконечно долго, а, может, просто летят, паря над вселенными и мирами…

Твердая почва под ногами вернулась без предварительных намеков, внезапно возникнув под зависшими в невесомости ногами в виде пушистого, как гвентянский дворцовый газон, ковра.