— Нет, дежурный. Он сказал, что в пакете была картина, а мужчина на ней сильно на нашего Яков Платоныча похож, как будто это его родитель. А потом мне Трегубов сказал, что пакет предназначался Вам…
— Правда, — Штольман не хотел бы об этом говорить, но этого было не избежать. Это не было его частным делом. Это было делом следствия. И скрыть от Коробейникова улику он тоже не мог. Трегубов вообще не должен был ее ему отдавать.
— Вот, Антон Андреич, — он достал из саквояжа портрет.
— Какая приятная пара Ваши родители, Яков Платонович. Матушка у Вас такая красивая, а батюшка такой… представительный. И Вы на него так похожи.
Штольман усмехнулся. Матушка, значит, красивая, а для батюшки лучше комплимента, чем представительный не нашлось… Что ж, был бы его настоящим отцом Штольман, и внешность бы ему досталась не представительная, а привлекательная…
— Я бы не хотел, Антон Андреич, оставлять это портрет среди прочих улик. Он мне слишком дорог, ведь мои родители умерли, и это почти все, что у меня от них осталось. Но я принесу его обратно в любой момент, если это понадобится.
— Яков Платонович, так я пошел на рынок? — по привычке доложился Коробейников начальнику сыскного отделения.
— Так следствие же Вы ведете, Антон Андреевич. Это я перед вами должен отчитываться. Я сейчас пойду отправлю телеграмму, а потом обратно в участок.
— Тогда здесь и встретимся. Если свидетель помнит место, туда и отправимся. Поедемте вместе, Яков Платонович. А как вернемся, мне нужно будет снять показания с Вас как с потерпевшего.
Да, ему самому ведь тоже нужно будет давать показания. И очень осторожно. Чтоб не сказать ничего лишнего, но и не утаить.
Штольман отправил телеграмму Александру и решил зайти к доктору Милцу, возможно, он уже закончил вскрытие.
— Александр Францевич, думаю, слухи до Вас еще не дошли. Но, как оказалось, Ваш клиент ехал ко мне с пакетом от родственника. Как Вы сами понимаете, я уже следствие не веду. Поэтому спрашивать о результатах вскрытия не имею права.
— Но все же надеетесь, что я с Вами ими поделюсь. Знаю, что права не имею, но и смысла скрывать не вижу. Антон Андреич ведь все равно с Вами советоваться будет…
— И каков вердикт?
— Все тот же. Умер от сердечного приступа. От удара по голове получил небольшое сотрясение мозга. Возможно, был без сознания какое-то время, потом не понимал, куда шел… Но умер точно не от удара, а от сердечного приступа.
— А сердечный приступ мог случиться от нервного потрясения? От того, например, что он очнулся после удара и обнаружил, что ограблен?
— Почему же нет? Приступ хоть от чего может случиться.
— Даже у такого молодого и на вид здорового мужчины?
— Так у него сердце вполне здоровое, а нервы могли быть не к черту. А от нервов, Яков Платонович, все может быть.
— И никаких спорных моментов? Например, что он мог быть чем-то отравлен, но это трудно увидеть?
— Я этого не вижу. Для меня картина ясная. Я не предполагаю и не угадываю. Если б у Анны Викторовны не пропал дар, возможно, она бы могла дух этого господина расспросить и рассеять Ваши сомнения, — совершенно серьезно сказал доктор.
— А почему рана на голове в этом месте? Человек, нанесший ее, был маленького роста?
— Нет, бил, куда мог попасть. На нем же шляпа, вероятнее всего, была. Так что бил, чтоб по самой голове попало. Бил палкой, я в ране нашел частички коры. Кожа стиснута, отсюда и кровь. Удар не особо сильный, такой мог нанести кто угодно. Бил, как Вы понимаете, сзади, и он — правша. Больше я ничего сказать не могу.
— Александр Францевич, когда Коробейников придет, Вы ему все это и скажите.
— Непременно.
У Штольмана была маленькая надежда, что курьер умер не своей смертью, что был, например, отравлен. Тогда бы был смысл — отравили где-то ранее, подождали, когда ему будет совсем плохо, и стукнули по голове. И он на последнем издыхании добрел до борделя и там упал замертво. Или же рана просто казалась несерьезной, а оказалась смертельной. Но ничего подобного. И доктору можно верить.
А тут какой-то абсурд, стукнули по голове, а потом человек скончался от сердечного приступа. Или вовсе не абсурд? Что он вез что-то такое, или же от кого-то или кому-то, что после того, как он очнулся от удара и обнаружил, что эта вещь пропала, ему действительно могло стать плохо с сердцем? Если так, то что это могло быть? Очень крупная сумма денег, за которую он бы никогда не смог рассчитаться? Какие-то секретные документы, за утерю которых его все равно бы убили? Он сомневался, что пропажа семейного портрета могла спровоцировать сердечный приступ. Даже если пропали бумаги, в которых говорилось о связи Штольмана и Ливенов, вряд ли они представляли такую ценность, чтоб из-за этого остановилось сердце. Скорее это было что-то, что курьер вез не для Штольмана, а для другого получателя. Нужно обязательно выяснить, кому и что он еще вез.
