Моей пропажи никто не приметил – только Виктор поинтересовался в мессенджере, привезти ли мне минералку. Я объяснил подлинную причину моего отсутствия, добавив, что минералка моей проблеме не поможет.
Виктор промолчал.
Со следующего дня я начал ощущать какую-то странную скорбь. Очнулся я лишь в среду на социальных науках, когда за одним столом заметил только Джин.
Дэниэла на этом уроке не было.
– А где Кит? – спросил я у девчонки посреди урока.
Штенберг зачитывал на уроке отрывки из произведения Набокова с соблазнительной и сладостной обёрткой описываемых ужасов педофилии. До меня доносились очаровательные изображения двенадцатилетней девочки, представленной как объект чьей-то сексуальной прихоти.
Штенберг спросил, морально ли такое описание.
Наш диалог с Джин никто не слышал.
– Он на больничном, – сухо ответила она. – Как и на прошлой неделе.
Я удивлённо вскинул брови.
Джин не слушала Штенберга. Перед ней самой был экземпляр «Лолиты» того же Набокова, которого цитировал наш профессор.
Ни одна из экранизаций «Лолиты» мне не понравилась.
Неверный фокус.
Кто-то сказал, что описание Набокова аморально – это ведь детское порно. Тут же последовала реплика, что в детском порно нет ничего такого, если все его исполнители добровольно выразили согласие на участие в нём. Кто-то ещё оправдал Гумберта Гумберта, потому что действительно бывают такие хорошенькие девочки, что забываешь спросить у них возраст. А ещё дети стали взрослеть гораздо быстрее, чем мы сейчас.
У Штенберга был крайне разочарованный взгляд.
Я понял, что никто не прочёл «Лолиту» на бумаге.
– А теперь запомните, – Штенберг отложил книгу на стол. – Ни один двенадцатилетний ребёнок не сможет понять секс так, как это понимает взрослый человек. И, оправдывая взгляд Гумберта Гумберта в отношении ребенка, вы оправдываете самого ужасного преступника.
Об этом фокусе я и говорил.
Я ушёл из школы немного раньше – прогулял последний урок.
В конце мая погода в Прэтти-Вейсте достаточно тёплая и солнечная, приятная для прогулок. Во дворах Хаскиса было по-своему тихо. Из окон слышались редкие отголоски телевизора, приятное жужжание радио, чьи-то приглушенные разговоры и смех. На улице почти никого не было.
За поворотом послышалось грузное гудение грузовика. Я свернул и увидел красный потёртый кузов с белой камерой на прицепе. Водитель покуривал сигару прямо в кабине. За его машиной из камеры выходили по нескольку мужчин с большими коробками и направлялись к чёрному входу «Хаскис-24».
– Придержи дверь, хозяин! – послышался усталый знакомый голос среди тех мужчин.
Я различил среди них Кита.
– Тебя не возьмут в грузчики, малыш, – сказал водитель, с усмешкой глядя на меня. – Больно ты хилый. Ты, наверное, поэт?
Мужчины закрыли камеру грузовика с ликующими лицами.
Хозяин «Хаскис-24» расписался в какой-то бумажонке и отдал одному из грузчиков.
Кто-то из мужчин крикнул:
– Подбрось до дома, Боб!
Водитель отвлекся от меня и завёл разговор с грузчиками.
В этот момент Кит прощался с работниками крепкими рукопожатиями и бросил случайный взгляд вперёд.
Он заметил меня.
Я не сводил с него глаз.
– Здравствуй, Прэзар, – парень поздоровался, подойдя ко мне.
Мы пожали друг другу руки.
На моей ладони остался слабый след сажи, отчего Кит смущенно отвел взгляд.
Я сделал вид, что не обратил на это внимания.
Мы направились в сторону дома.
– Ты же на больничном, – сказал я.
Дэниэл остановился, чтобы поджечь сигарету. Когда потянулась первая струйка дыма, он поспешно убрал зажигалку, обхватил фильтр тремя пальцами и спокойно ответил:
– На больничном.
Я курить не стал.
– Не похоже.
Кит сдавленно кашлянул, долго затянулся и прищурил зелёные глаза.
На моё замечание он ничего не сказал. Мы шли дальше. За поворотом показался угол очередного красного кирпичного дома, но этот был слегка обгажен сажей и местами исписан небрежными ругательствами. Это был второй дом по улице Хаскис-таун – почти самая окраина района. Дальше шёл обрыв, внизу которого развернулась небольшая речушка с каменистым берегом. Над ней висел серый громоздкий мост – Хаскис-Бридж. А за этим мостом, насколько я помню, была и вовсе окраина города с автовокзалом и кучей деревянных мотелей.
– Не хочешь зайти? – спросил Кит, оборачиваясь ко мне.
Я кивнул.
Мы остановились.
Дэниэл медленно докуривал сигарету. По фильтру и запаху я определил, что меж зуб моего приятеля разгорался синий «Винстон», столь популярный в нашем районе. Вонь этой марки мне всегда претила, но в руках Кита эти сигареты буквально с рождения.
Я воспользовался возможностью разглядеть Дэниэла Кита своим невнимательным взглядом. Покрасневшее местами лицо Дэниэла окаймлено следами недельной щетины, на носу остался штрих детского мелкого шрама. Прыщей у него почти не осталось – лишь редкие рубцы.
А в глазах, миндальных зелёных глазах, на левом из которых вместилась крапинка лазуревого цвета, – в этих глазах затаилось какое-то странное и особо печальное равнодушие и ещё не заметное разочарование в других.
– Пройдём в дом, – сказал Кит, выбрасывая сигарету. – Моя мама сегодня готовит отбивные. Ты голоден?
