Редко, когда удаётся поговорить со своим учителем вот так, не помышляя об экзаменах и в общем об учебе. Да и редко с кем. Среди всех преподавателей, у которых я учился, такой роскошью мог распорядиться лишь Уольтер – и то в особенные часы вечеров по четвергам. Я слышал, что в литературном клубе в это же время промышляют невесть чем, и предметом их обсуждения становится что угодно, кроме учебной литературы. Но то им позволительно – они же, всё-таки, приходили вовсе не за научными размышлениями, в отличие от своих сверстников, любивших точные дисциплины.
Для меня «Бога» не было.
Я не представлял в своей жизни мужчину, наблюдающего за мной с неба и оценивающего все мои поступки. Он не упрекал меня ни в чём, не корил за содеянное, не остерегал от греха – это всё делал я сам, нежели потусторонняя сила.
Но я нередко обращался к Богу. Я представлял его несколько иначе, чем это было сказано в Библии: Бог был моим собеседником, но не очень хорошим, потому что диалог был несвязным и однобоким.
Я не боялся Бога, но и особым уважением к нему не проникался. Потому я позволял себе в разговоре с ним использовать не сильные ругательства, лёгкое опьянение или же самые дешёвые сигареты. Бог всегда молчал, но я здоровался с ним. Иногда я рассказывал ему о своих грехах и просил простить, хотя в особом благословении не нуждался.
Это был просто интерес, который Бог со мной молча разделял.
– Может быть, – сказал я, пожав плечами.
Штенберг удовлетворённо кивнул головой.
– Нашу церковь посещает очень мало людей, – задумчиво начал профессор, прищурив взгляд. – На воскресную службу ходит человек десять, а вчера я был совсем один. И меня начал интересовать вопрос – неужели люди перестали веровать в Бога? Как же можно жить без веры?
В голосе Штенберга прокрадывалось некоторое волнение – возможно, ему было неловко задерживать меня. Но я был готов к разговору. Я не мог выразить это словами – право, я не отличался разговорчивостью, – но пытался поддержать диалог заинтересованным взглядом, направленным прямо на собеседника.
Волнение постепенно исчезло, и Штенберг погрузился в свои размышления.
– Я думал об этом и пришёл к выводу, что можно не веровать в Бога. Это простительно. Но жить без веры совершенно нельзя. Человеку без веры очень трудно – порой, даже невозможно – видеть что-то в своём будущем. Перед ним – сущая тьма.
Я не мог не согласиться с профессором.
Последовал мой кивок.
– Я не говорю о вере как о религии, – решил поправиться профессор. – Я говорю о надежде. О тех мыслях, с которыми человек ложится спать и просыпается утром. Человек может верить в лучшее, верить в силу, верить в себя. Главное, чтобы он верил. Без веры всё совершенно теряет смысл.
Тут Штенберг немного наклонил голову в сторону и посмотрел на меня.
Он спросил:
– А как ты считаешь, Коул?
Я считаю себя самым глупым человеком на свете после таких разговоров.
– Я думаю, вы правы, профессор, – совсем без уверенности произношу я. – Главное, чтобы надежды не были ложными.
– Совершенно верно, Коул.
Тогда профессор Штенберег покинул меня.
Сначала, правда, он пожал мне руку и поблагодарил за хороший диалог. Я сделал то же самое. Профессор кивнул, пожелал скорейшего выздоровления. И только тогда ушёл.
Я достал третью сигарету и закурил.
Уже было семь утра.
Возвращение домой не обременилось тяжелыми мыслями и стало для меня лёгким, скучающим приключением. Я открыл массивную дверь подъезда, проскочил первые три ступени и уже готовился вызвать лифт.
Двери лифта открылись.
Мне навстречу вышла Джин Бэттерс.
Ровно двадцать четыре часа назад я проснулся у неё в кровати.
Джин сказала, что днём приедут её родители.
Я ушёл.
Больше мы не разговаривали.
Да и ничего не говорим сейчас.
Мы смотрим друг другу в глаза без всяких слов и эмоций на лице. Взгляд Джин выражен тоской. Свой взгляд я описать не возьмусь, но на душе моей тоже было тоскливо.
В горле встал комок стыда, и ту же эмоцию я нашёл и в глазах Джин.
Наверное, если бы я почувствовал хоть толику радости, губы Джин тут же подернулись в улыбке. Я так думал в тот момент. Мне казалось, что мы объединились с ней в этом порыве молчания и нас связало духовными узами. Мы словно делили одну душу.
Или я лишь искал в её взгляде отражение самого себя.
В подъездной клетке потемнело. Двери лифта с шумом закрылись. Мы не обратили на это никакого внимания. Мы так и продолжали вглядываться друг в друга, но не так, как это делают при первой встрече, а так, как делают после какого-нибудь долгого расставания.
Мы искали друг в друге ответ.
У меня была возможность уйти.
У Джин тоже она была.
Но мы оба не решались сделать что-либо. Сначала я ждал от Джин каких-нибудь действий, а затем опомнился. Я вспомнил и о слабой актёрской игре Джин Бэттерс, и о её весьма несмелой натуре.
Тогда я просто прижал Джин к себе.
Её голова лежала у меня на шее. Я крепко обнял девчонку обеими руками, мысленно проклиная её боязливость и лицемерие, а в ответ она прижималась ко мне сильнее.
Я вернулся в школу на следующий день.
