Диалог с Виктором остался.
– А где голосовые? – бросаю я, внимательно вчитываясь в сообщения. Джин тянется к телефону, я хватаю её за руки. – Я куда-то пролистнул?
На экране светится дата – седьмое мая.
– Ты правда любишь пиццу с бананами? – спрашиваю я.
– Прэзар, – твёрдо просит Джин. – Верни телефон.
Я пролистываю ещё выше.
Я пролистываю совсем вверх, в самое начало диалога.
Время остановилось в одном моменте – не для меня. Дрожащие руки Джин застыли на моих плечах. Её глаза пристально наблюдают за моими, подрагивая из мига в миг. Девчонка совсем не дышит.
Перед тем, как прочесть последний – и самый первый – диалог, я обмениваюсь взглядом с Джин. Её губы дрожат. Треплющиеся ресницы не успевают задержать одну слезу.
Джин испуганно отводит взгляд.
Моё первое осознанное воспоминание было в семь лет.
Я помню, как мы бегали по площадке с Дэниелом Китом в один из последних дней июля, а наши матери что-то обсуждали на лавочках. Кроме нас никого не было. Дэниэл забрался на самую вершину старой облезлой горки и очень важным голосом попросил обратить на него внимание. Все замолчали. Миссис Кит очень подозрительно взглянула на своего сына. Я запомнил этот взгляд.
Тогда Дэниэл прокашлялся в кулачок, горделиво поднял голову и громко выдал такое ругательство, которое в те времена казалось мне наигрубейшим.
Дэниэл Кит был одним из таких друзей, от которых можно было ожидать чего угодно, но их выходки, почему-то, всегда вызывает удивление. Тебе кажется, что ты знаешь своего друга наизусть, а потом он делает что-то, от чего этот человек резко становится незнакомцем.
Тебе кажется, что пятнадцать лет общения недостаточны для дружбы.
Но с каждым разом удивление от поступков Кита сменялось новыми эмоциями: недоумением, гневом, озадаченностью и даже радостью. Бывало, Дэниэл мог выкинуть такой трюк, от которого я чувствовал лишь усталость, какая бывает у матерей от вечной проказы ребенка.
Иногда мне казалось, что Дэниэл Кит всё время пытается кого-то удивить. У него были свои причуды, и, взрослея, он собирал их всё больше и больше, а меня уже пугала возможность открывать его ящик Пандоры. Всё то время, пока мы были друзьями, – а это время длилось довольно долго, – жизнь Дэниэла Кита напоминала мне перформанс. И я всё отчаяннее и отчаяннее пытался понять его если не как режиссёр, то хотя бы как зритель.
Жизнь Дэниэла Кита напоминала артхаус.
