— О боже, как же больно, — вырывается из меня, когда слезы, больше не поддаваясь контролю, начинают стекать по моему лицу. Пять лет. Пять долгих лет боли и утрат, которые, казалось, вытравили из меня все эмоции, но вот они снова захлестывают меня, как шторм. Я медленно открываю ограждение и вхожу внутрь. С трепетом протираю пыльные портреты родителей, а затем аккуратно кладу на мокрую землю мамины любимые белые розы.
Садясь на холодную плиту, я ощущаю, как пронизывающий холод проникает сквозь одежду, но мне всё равно. Я тяжело вздыхаю, пытаясь что-то сказать, но слова застревают в горле. Вновь появляется странное чувство — будто слабое жжение на затылке. Я стараюсь прогнать его, но оно не уходит. Напротив, лишь усиливается, словно кто-то пристально смотрит на меня. Я оглядываюсь, пытаясь уловить хоть малейшее движение, но вокруг никого.
Собравшись с духом, я сжимаю холодные ладони и, глядя на портреты родителей, наконец начинаю свой монолог:
— Привет, мама и папа, я очень скучаю… — всхлип, кажется, разносится по всему кладбищу, и от этого я вздрагиваю. Рыдания нарастают, сотрясая всё моё тело. — Мне так вас не хватает… мне так больно. Почему вас нет рядом? Почему вы нас оставили? — слова смешиваются с криками боли, и я не могу больше сдерживать себя. Всё это время я пыталась быть сильной, но теперь, здесь, перед их могилами, больше нет смысла притворяться.
Слезы бегут по щекам, и с каждым всхлипом кажется, что внутри всё ломается.
— Простите меня… простите, что так долго не приходила. Все эти пять лет… я хотела, правда хотела, но я просто не могла. Я должна была уехать, бежать отсюда, скрываться… Папа, я бы отдала всё, чтобы ты был рядом. Чтобы ты сказал, что всё будет хорошо, как всегда это делал!
Я прерываюсь на очередной всхлип, и рыдания накрывают меня новой волной.
— Мне до сих пор кажется, что это просто страшный сон, что всё не так. Что вы живы, просто заняты… так сильно заняты, что не можете позвонить. Как же трудно принять, что вас больше нет. Что вы… — рыдания вновь захлёстывают меня, и я не в силах продолжать. Грудь сдавливает, и каждый вздох даётся с трудом.
Я почти не плакала на похоронах. Тогда я должна была быть сильной. Натали была не в себе, пьяная до беспамятства. Ана — словно зомби, постоянно рыдала, и на меня легла вся ответственность. Я должна была всё организовать, убедиться, что всё пройдет достойно, как они того заслуживали. Тогда я говорила себе, что не имею права сломаться. Что кто-то должен позаботиться о сестрах. Но теперь… теперь сил больше нет.
Я плачу, плачу так, как не могла плакать пять долгих лет. Всё, что держалось внутри, рвётся наружу.
— Я не знаю, кому помогает время? Мне оно не помогло. Я до сих пор не смирилась и не знаю, смогу ли когда-нибудь. Столько всего произошло за эти пять лет — столько плохого и жестокого.
Я поднимаю глаза к небу и глубоко вдыхаю прохладный воздух.
— Мама, почему ты не говорила мне, что жизнь так жестока и несправедлива? Если бы я знала заранее, возможно, у меня хватило бы сил подготовиться, стать сильнее, чтобы не позволить этому сломить меня. Дать отпор Натали, Патрику и всем тем, кто безжалостно рушил мою жизнь, словно это было их право. Мама… Она причинила мне столько боли, что я не могу понять, чем заслужила это. Она ненавидит меня и сделала всё возможное, чтобы я возненавидела её. Я знаю, папа, тебе бы это не понравилось. Ты всегда хотел, чтобы твои девочки жили в мире, но я не могу! Она уничтожила меня, сломала до основания, оставив лишь осколки того, кем я была. В какой-то момент мне казалось, что моей жизни больше не существует, что это бесконечное мучение — всё, что осталось. Я хотела исчезнуть, раствориться в темноте. Но тогда появился Джорджи. Он дал мне причину бороться, шанс попытаться собрать себя по кусочкам и продолжить жить, несмотря ни на что.
Подумав о сыне, я сквозь слезы начинаю улыбаться. Он — моя радость и надежда, тот, кто придаёт смысл всему, что происходит.
— Да! Мам, пап, вы стали бабушкой и дедушкой больше четырех лет назад. Вы бы знали, какой он замечательный. Он просто чудо. Папа, у него твои голубые глаза — такие же глубокие и проникновенные. Мам, у него твои ямочки на щечках, как и у меня. Он такой чудесный, и я так люблю его. Мне так жаль, что он никогда не узнает вас… — начинаю снова давиться слезами и всхлипывать. — Я знаю, вы бы полюбили его так, как никто другой никогда не сможет. Джорджи заслуживает всей любви, которую мир может ему дать, но никак не этой тягостной правды. Мой маленький мальчик не должен знать о том, кем был его отец. Он не должен нести эту боль — знать, что его отец чудовище, насильник, человек, который разрушил мою жизнь.
Я прижимаю ладонь к губам, пытаясь заглушить всхлипы, которые с каждой секундой становятся всё громче. Истерика накрывает меня волной, как цунами, сбивая с ног и не давая вдохнуть.
— Это всё сделала Натали. Она так сильно хотела компанию, что, даже не поморщившись, растоптала меня. Папа, зачем ты сказал, что хочешь оставить компанию мне? — я обнимаю себя и тихо плачу.