Папашу Лютню уже дважды вызывали в консерваторию, где сессия борьбы продолжалась двенадцать часов без перерыва. Их соседка, госпожа Ма, исчезла, и преподаватель Чжу Ли, Тан Хон, тоже.
— Критиковали меня, по сравнению с остальными, очень мягко, — поведал Папаша Лютня, когда вернулся.
По всему телу у него были синяки и ссадины. Один глаз заплыл так, что не открывался, лицо перекошенное, все в крови, но обвинители — студенты Папаши Лютни из консерватории — руки его не тронули. Людям, которых в прежних кампаниях заклеймили правыми уклонистами, даже тем, кого, как Завитка, реабилитировали, повезло куда меньше.
Воробушка дважды забирали хунвейбины. Они посадили его под замок в кладовке в консерватории, но обличать его и критиковать никто не пришел. В конце концов дверь открылась, и его отправили восвояси. Единожды униженных жертв унижали снова и слова, словно знакомое лицо вызывало наибольшую ненависть; именно их винили в том, что все больше и больше обещаний берут назад, в кровавых жертвах революции; эта злоба словно заразила даже самых юных. Только это была не злоба — это было мужество, и они были верными солдатами, оберегавшими Председателя. Воробушек должен был защитить Чжу Ли, нужно было найти укрытие, но где? Отец говорил, что в университетах насилие хуже всего. По радио провозгласили, что в Пекине писатель Фу Лэй, которого некогда чествовали за переводы Бальзака и Вольтера, ежедневно подвергается собраниям борьбы вместе с женой. Все книги семейства сожгли, а рояль разломали. Их сын, пианист Фу Цун, попросил — успешно — политического убежища на Западе. Отца, Фу Лэя, тихого предателя, отравленную иглу, обернутую в шелк, наконец-то призывали к ответу.
Утро делалось все жарче. Когда Воробушек снова проснулся, Чжу Ли сидела в постели под окном. Она оставила для матери место, словно Завиток в любой момент могла вернуться домой. С обрезанными волосами она казалась даже младше своих лет.
— Все хорошо, — сказала она. — Можешь засыпать обратно.
— Я не спал, — он выпрямился в кресле, потер лицо, отгоняя тревожные сны. — Нет, я просто думал.
— Со мной уже все в порядке, и я знаю, когда ты врешь.
Он улыбнулся. Чжу Ли медленно поднесла ладонь к противоположной руке, подняла до плеча, нащупала концы волос.
— Шесть месяцев, — негромко сказала она, — и все отрастет. — Она смотрела не него, и от темных разводов на лице, от болезненно пожелтевших синяков казалось, будто она сидит в тени, несмотря на заливавший комнату солнечный свет. — Воробушек, ты мою скрипку не видел?
— Твою скрипку? — тупо переспросил он.
Она ждала, пристально глядя на него.
— Чжу Ли, — сказал он. Дрожь в собственном голосе была ему отвратительна, и он ее подавил. — Ее уничтожили.
Она кивнула, словно дожидаясь второй части фразы. Он беспомощно взглянул на нее.
— Ее уничтожили.
— Да, — сказала она. — Но потом…
— Вчера, нет, два дня назад пришли хунвейбины. Пришли и разломали все инструменты. Даже сюда зашли, но папа… мы попросили их уйти. Папашу Лютню разоблачили, ему пришлось идти на митинг, но уже все закончилось. Он дома. Консерватория закрыта. Может, и к лучшему.
Чжу Ли кивнула. Воробушку она казалась почти невыносимо в себе.
— А где Да Шань и Летучий Медведь? — спросила она.
— В Чжэцзяне, с папиным двоюродным братом. Госпожа Ма увезла их поездом. Тебе тоже надо уехать…
— Да, — сказала она. А затем, так беспечно, что Воробушек даже ушам своим не поверил: — И все-таки мне стоило пойти учиться сельскому хозяйству. Братец, ты что, радио не слушал? Кампания повсюду. В Чжэцзяне все будет точно так же.
Он не стал ей рассказывать, что на прошлой неделе четверо профессоров консерватории покончили с собой, а профессора Тана заперли в комнате без света и почти без еды. Чжу Ли ни словом не обмолвилась о написанных Да Шанем разоблачениям. Улицы захлестнула волна скандирования, но они сделали вид, будто ничего не слышат. Волна прокатилась по Пекинскому шоссе и сомкнулась вокруг них. Чжу Ли спросила, не видел ли он Кая.
— Два дня назад. Не понять было, как он.
— Но его же защитят, так ведь? Никто его не тронет. Тебя не тронут.
Чувство в ее голосе было родом из другого времени — старая влюбленность, что упорно не угасала. Воробушек не знал, что делать, и поэтому просто кивнул.
Она закрыла глаза.
— Братец, я рада.
Когда она снова заговорила, ее голос был очень спокоен.
