— Я рада, — сказала она. Снова коснулась своих волос и опустила руку. — Воробушек, это прямо как когда утром дневной свет застит звезды. Думаешь, что он, весь этот свет, так далеко, но все равно есть огромная вселенная звезд и всего остального, и просто не верится, что они исчезнут…Воробушек, из всего того, что обо мне говорят, в одном они правы — я гордячка. Я горда быть собой. Я правда верила, что однажды сыграю перед самим Председателем, что поеду в Лондон, в Москву, в Берлин! — Она рассмеялась, словно ребенок при виде того, как играет домашний зверек. — Теперь-то я знаю. Все эти места останутся для меня лишь словами. Гордыня моя была так велика, что я воображала себе, будто однажды буду стоять в доме, в котором жил Бах, увижу его почерк, его комнаты и его узкую кровать и покажу людям, что это для меня значит. Они услышали бы. Услышали бы во мне Баха, поняли бы, что он и моим тоже был. А сейчас — не знаю как, не знаю зачем…
Ясность в глазах Чжу Ли его пугала.
— Во всем этом какая-то шутка, — сказала Чжу Ли, — вот почему надо мной все смеются. Понимаешь? Все то, чего у нас нет,
Воробушек встал и пошел закрыть дверь, но та уже была закрыта. Он подошел к окну, шпингалеты на котором были задвинуты до упора, задернул шторы и постарался придумать, что делать.
— Завтра, — сказал он. — Я отвезу тебя в Чжэцзян. Ты там будешь не одна. Летучий Медведь и Да Шань…
— Нет, — сказала она. — У них от этого будут только неприятности.
Но какие еще оставались варианты? Невыносимо было сознавать, что выхода нет. Думай, велел он себе, ты должен мыслить ясно. Его внимание привлекли тетрадь, ручка и чашка возле кровати, и он отодвинул ручку и взял тетрадь. Его трясло. Вид почерка Вэня Мечтателя его неприятно встревожил. Где же Большая Матушка, где Завиток? Только они, а не он и не его отец, знали, как ее защитить. Он презирал себя за слабость.
— Чжу Ли, — сказал он. — Эти беспорядки не вечны. Должно же оно закончиться.
— Бедный мой отец. Что же он почувствует, когда вернется домой и увидит, что со всеми нами случилось?
Он не ответил, и Чжу Ли протянула к нему руку — к тетради.
— Эту я дочитала. Давай продолжим. Семнадцатая глава, твоя любимая, правильно? Вот тут коробка, под кроватью. Мне пришлось ее спрятать от Папаши Лютни.
Он вытащил коробку на кровать. Чжу Ли пригладила волосы руками, точно готовясь к приходу гостя. Она сказала:
— Есть у меня мысль что… может, давным-давно Книгу записей писали про будущее, которое еще тогда не наступило. Вот почему сейчас она нам кажется такой понятной. Будущее наступает. Мы прошли весь этот путь, чтобы с ним встретиться.
— Или, может, — сказал он, — это мы раз за разом возвращаемся в один и тот же момент времени.
— В следующий раз мы встретимся уже в ином месте, правда, Воробушек?
— Да, Чжу Ли.
День переходил в вечер, а Воробушек читал вслух главу, словно листать Книгу записей было все равно что запереть входную дверь и задвинуть засов. А в комнате Да Вэй вот-вот покинет Америку и вернется домой, но перед отъездом композитор по имени Чоу приводит его на репетицию в Карнеги-холле. От центральной фигуры дирижера, Эдгара Вареза, лучами расходится сотня музыкантов, а тем временем в соседнем зале играет другой оркестр, поменьше. Перемежаясь и сталкиваясь, слышимые, но не видимые друг другу, они играют одну и ту же симфонию на барабанах, пожарной сигнализации, обрывках песен, сиренах, вопящей флейте и грохоте и звоне гудков метро. Дьявольская сумятица симфонии прекраснее всего, что Да Вэй когда-либо слышал. Она будто разом и включает его в себя, и торопит в дорогу.
«Да Вэй, ты ни в коем случае не должен ехать обратно, — говорит ему потом Чоу. — Возвращаться уже поздно».
Да Вэй не знает, что на это ответить. Оркестр уже освободил сцену, но музыка стоит, выжидая, точно стая цапель.
«Вот я, — говорит Чоу. — Я покинул Шанхай в самый разгар боев. Японцы за нами гнались, но нам удалось затеряться в толпе… — Лицо его, столь живое при рассказе, посерело. — Солдаты задержали другой отряд, приняли его за нас. Они их собрали и всех перестреляли. Их просто выкосили всех… Понимаешь, как оно все? Жизнь за жизнь. Мне ни за что нельзя возвращаться».
В зале кажется, точно все сотни кресел до единого склонились к ним и прислушиваются.
«Я тебе говорю: наша родина в нас не нуждается. Мы оба с тобой
Когда глава закончилась, Чжу Ли взяла тетрадку в руки и сказала:
