Она разложила на полу некоторые из пластинок двоюродного брата и принялась их изучать. Первые слова мои — «Революцию твори». Пятая Малера, Гольдберг-вариации Баха, Пятая Прокофьева, «Император» Бетховена. Принес присягу, я не боюсь мыслей, слов и дела. Скрипку она слышать не хотела и поэтому поставила Баха. Время внутри Баха длилось дольше, там были повторы и каноны, круги и спирали, там звучало множество голосов — и честная скромность, словно он знал, что перерождение и потеря неразделимы. Музыка, казалось, уже доносилась не из проигрывателя, но из неких чертогов ее собственной памяти. Она подумала о Кае, а затем твердо решила больше о нем не думать. В своих мыслях она больше всего страшилась за Воробушка, потому что знала его как себя самое. Он дал бы таланту выгореть, он не решался признать, что его талант драгоценен. Ей хотелось сказать отцу и матери, что она вышла на высокое плато, откуда ей видно на все четыре стороны, и что она не боится. Она уходила не от страха, а от отсутствия определенности. Одиночество было ей невыносимо. Кратким окном, в котором она еще знала, кто она есть, прежде чем они вновь ее сломают, она желала воспользоваться с тем, чтобы самой выбрать себе будущее и уйти. Как бы она могла передать это все в записке? Она хотела сохранить ядро собственной сущности. Если бы у нее отняли музыку, переломали ей руки, кем бы она стала? Записку забрали бы хунвейбины, записка только повлекла бы еще больше унижений. Она искренне верила, что Вэнь Мечтатель жив, что Завиток и Большая Матушка Нож в безопасности, и пылко желала, чтобы они поняли ее выбор. Когда она перевернула пластинку и обе стороны доиграли, она вытащила из кармана пальто веревку, сняла туфли, забралась на стол Воробушка, стараясь не разбросать его бумаги. Она привязала веревку к длинной трубе, тянувшейся вдоль стены. Слезла и отодвинула стол, оставив стул на месте. Сделала петлю и тщательно ее закрепила. Было очень тихо, и Чжу Ли подумала, не следует ли что-нибудь сказать, не стоит ли заговорить и произвести какой-нибудь шум. Рыдать она не собиралась, но это оказалось не в ее власти — тело и то, как оно отзывалось, тело и его желания. Она подумала про тайную библиотеку. Открыла крышку и заглянула внутрь, увидела древний инструмент, на котором впервые научилась слушать. Подумала о Воробушке — как юн он был, когда открыл дверь, приведшую ее в эту жизнь. Возможно ли было уйти, бросить его и в то же самое время спасти? Первая ария Гольдберг-вариаций служила им и концом. Возможно ли, что все в этой жизни предначертано с самого начала? Этого она принять не могла. Эту запись я забираю с собой, подумала Чжу Ли. Это — мое, и только мне под силу его сохранить. Она отпустила руки.
Воробушек проснулся в темноте и понял, что открылась входная дверь. Казалось, она довольно долго стояла открытой, прежде чем наконец, почти неслышно, захлопнулась. Воробушек словно продирался сквозь продолжавшийся сон, ему приходилось через него проталкиваться, выжигать его прочь. Во сне были люди, шагавшие по замерзшей реке и пронзавшие лед мачете. В конце концов лед подался. Воробушек открыл глаза, и нечто перед ним приняло очертания окна. Продолговатая фигура расползлась до книжной полки. Он потянулся за тонким одеялом, но то уже упало с кровати. Мгновение спустя он поднялся и, стараясь не скрипеть половицами, направился в комнату, которую Чжу Ли делила с тетей Завитком. Он коснулся пустой кровати.
Чжу Ли пошла повидать Старую Кошку.
Он понятия не имел, откуда он это знал; никаких других причин для Чжу Ли нарушить комендантский час он придумать не мог. Кровать словно все еще хранила тепло тела двоюродной сестры.
От липкой ночной жары его рубашка приклеилась к спине. Воробушек налил воды в таз Чжу Ли и умылся. Когда он краем глаза заметил свое отражение, то удивился собственной худобе. Я что, заболел, подумал он. Утратил он счет неделям — или месяцам? В стекле он показался еще юношей, почти студентом. Он поразмыслил о своем отражении, наполовину ожидая, что оно исчезнет. Вернувшись в комнату, переоделся; натянул на левый рукав одну из красных повязок Да Шаня. Повязка должна была сделать его невидимым. Он еще раз провел руками по лицу и погляделся в стекло. Через закрытое окно в дом вплывали звуки. Молодежь, кажется, хунвейбины, в переулке. Воробушку было слышно, как пинают и затаптывают остатки костра. Он чуял запах гари. Хунвейбины пели — негромко, точно их вдруг стали заботить жители переулка и они не хотели их разбудить. Замедленное биение музыки, мечтательные ореолы песен. Чистый, сильный юношеский тенор, скользящий по стенам переулка. Вот родина прекрасная моя, / Отчизна, та земля, где вырос я.
