Уже после Воробушек сообразил, что это он снял петлю с шеи двоюродной сестры. Он каким-то образом сумел взять Чжу Ли на руки, слезть со стола и выйти из кабинета. За стенами консерватории еще стояло раннее утро. Он шел окольными путями, и если люди подходили к нему или пытались заговорить, их присутствия он не сознавал. Когда Воробушек прошел несколько кварталов, до него вдруг дошло, что звуки города все померкли. Шесть грузовиков-водовозов катили по узкому переулку, но он заметил их, только когда увидел. Тротуар дрожал, у колонки были какие-то женщины, стояла очередь за мукой, но он шел сквозь всех, словно сквозь образы или проекции. Он шел и шел, и понял, что к нему бежит Лин, и что Чжу Ли лежит у него на руках, словно спит. Ему приходилось всем разумом, всеми силами сосредотачиваться на том, чтобы ее не выронить. Ее голова врезалась ему в плечо. Появились хунвейбины, лезли к нему прямо в лицо, но он их не слышал. Их собралась целая толпа. А потом, он понятия не имел почему и как, но он перестал их видеть. Он вышел на Пекинское шоссе, к воротам, на узкий проулок и в лабиринт улочек, которые знал почти всю жизнь. Лин все еще шла рядом, но зачем? Папаша Лютня был дома. Он их как-то увидел — или его предупредили. Все так быстро случилось — вот подошел Папаша Лютня, вот он берет Чжу Ли на руки, вот Воробушек стоит один у себя дома. Он знал, что его отец зовет Чжу Ли — знал, потому что теперь слышал. Комната вдруг сделалась очень шумной. Лин всхлипывала. В переулке собрались люди, но войти во внутренний дворик никто не решался — так много духов и преступлений его осквернило. Папаша Лютня, из прежнего исполина сделавшийся худеньким стариком, выкрикивал, словно мог ее разбудить: «Что мы сделали не так? Мы же старики, мы все уже старики. Если б я сел и записал все свои ошибки, этого что, мало было бы? Отвечайте! Да какие такие смертные грехи мы совершили? Мы что, не отбили эту страну? Мы что, не жертвовали собой ради революции?» Он продолжал трясти Чжу Ли в объятиях, словно мог втащить ее обратно сюда. Воробушек опустился на стул. Теперь он вспомнил, что слезы на щеках сестры были еще влажны. Долго ли сохнут слезы? Насколько близок он был к тому, чтобы успеть? Он подумал про Вэня Мечтателя, и про свою тетю Завитка, и про мать. Закрыл глаза и попытался заглушить голос Папаши Лютни. Снова появилась Лин. Она укрыла его одеялом и загородила от мира. Он вспомнил, как укрывался одеялом с Каем в автобусе, разносившуюся тогда музыку, созвездия у них над головами. Он рассмеялся — и отмахнулся от собственных рыданий, которые издавал словно бы другой человек. Так он смеялся и рыдал до самого полудня, с которым пришла и настоящая августовская жара.
Давным-давно Ай Мин лежала рядом со мной в кровати, держа в руках семнадцатую главу Книги записей. Рассказ продолжался, хотя она давно уже прекратила читать вслух. В тишине между нами присутствовала Чжу Ли — старше меня, младше Ай Мин, такая же реальная, как и мы сами. Всякий раз, как мы откладывали тетрадку, у меня было ощущение, что она осталась. Это мы — я, слушавшая, и Ай Мин — исчезали.
Давным-давно, когда они жили в Пекине, Большая Матушка Нож повела Воробушка на площадь Тяньаньмэнь. Воробушек был тогда еще совсем ребенком, но все равно запомнил, что бетон казался нераздельным с серым небом, что сам он был невозможно мал — как семечко в миске. Запретный Город и Тяньаньмэнь, объяснила ему Большая Матушка, построили по оси «север — юг», отражающей строение человеческого тела. «Голова! — выкрикивала она, указывая на что-то, чего он не видел. — Легкие! Ноги!» Ворота Тяньаньмэнь, украшенные выдуманными животными, служили защитной тканью вокруг сердца. Животные, глядевшие на север, следили за поведением граждан, а глядевшие на юг судили, насколько справедливо власть предержащие обходятся с безвластными. Воробушек представил себя каменным созданием на воротах — крылья распростерты, клюв блестит под дождем.
День за днем Воробушек читал новости в пришпиленных к стенам почтового отделения газетах. На фотографиях в «Народном ежедневнике» было запечатлено ликование на площади Тяньаньмэнь, где сотни тысяч хунвейбинов салютовали своими Красными книжками крошечной фигурке Председателя Мао, махавшей им с ворот. Студенты прибывали поездами, на которые им больше не требовалось билетов. Они ломились на площадь, как вода, льющаяся в одну емкость. «Десять тысяч лет, десять тысяч лет! — выкрикивали они под взглядами несуществующих зверей. — Сто миллионов лет жизни Председателю Мао!»
Грянул сентябрь, липкий и влажный. В воздухе стояла вонь — тошнотворно-сладкий смрад тел, брошенных гнить в подвалах и на улицах. Вернувшись из Пекина, шанхайские студенты стали еще единодушней, чем прежде.
