После обеда, когда чиновник сказал, что они могут быть свободны, Воробушек пошел с Каем к тому в комнату — в ту самую комнату, где когда-то они встречались с Профессором, Старой Кошкой, Сань Ли и Лин.
— Воробушек, возможности никуда не делись, — сказал Кай. Они лежали рядом, соприкасаясь лишь кончиками пальцев. — Консерваторию закрыли, но Центральная филармония под защитой мадам Мао. Пусть же они защитят нас. В Пекине все будет по-другому… Ты пишешь музыку?
Воробушек покачал головой.
— Нельзя нам бросать наши жизни, — сказал Кай. Слова его словно рассыпались, едва коснувшись воздуха. — Нельзя.
Нам, подумал Воробушек. Нам. Он не мог даже выговорить этого слова.
— Помнишь, что я тебе рассказывал? — сказал Кай. — Моим родителям и сестрам не к кому было податься. Они были из деревушки, до которой никому вообще дела не было. Я не собираюсь снова через это проходить. Я не исчезну. Я отказываюсь.
Той ночью Воробушку не давал спать яркий шов света под дверью Кая. Рука Кая, лежавшая поперек его живота, была тяжелой и влажной, и он накрыл ее своей. То, что он чувствовал, нельзя было больше отрицать. И все оно успело перемениться. Они происходили из столь разных миров, стремились к разному будущему, и страх, двигавший Каем, не имел власти над Воробушком. Они с отцом не смогли похоронить Чжу Ли как положено. Прокофьев хоть запись и искусственные цветы получил. Власти забрали тело Чжу Ли, пока Воробушек с отцом стояли и смотрели. Нет, не стояли и не смотрели. Отец превозносил Председателя Мао, партию и народ. Выбора у них не было, и все же у них вышло до тревожного убедительно, словно играть Баха было не сложнее, чем повторять слова Председателя Мао. Гордость и искусность, победа и скорбь — оркестровый язык подарил Воробушку обширный репертуар чувств. Но презрение, вырождение, отвращение, ненависть — как насчет чувств такого вот сорта? Сочинил ли какой композитор для них язык? Было ли какому слушателю до этого языка дело?
Чжу Ли сидела на краешке матраса — такая живая, что это они с Каем казались наваждением.
— Воробушек, ты разве еще не понял? — сказала она.
Он спросил, на что же в этом мире способен простой звук.
— Единственная жизнь, что имеет значение, — сказала она, — у тебя в голове. Единственная истина живет незримо и ждет, даже когда ты закроешь книгу. Тишина — это тоже род музыки. И конца ей не будет.
На западе, на сухом ветру пустыни Ганьсу, Большая Матушка и Завиток наконец обрели Вэня Мечтателя. Воробушек уставился на наваждение перед собой и разрыдался.
Выражение
В ноябре Кай уехал из Шанхая и был назначен солистом в Центральной филармонии в Пекине. Местонахождение Профессора оставалось неизвестным, а навещать Старую Кошку, Лин или Сань Ли Воробушек не отваживался. Он слыхал, что в разгар сессии борьбы штатный дирижер консерватории Лу Хунвэнь взял экземпляр «Цитат Председателя Мао» и разорвал книгу на клочки. Какой-то хунвейбин приставил ему к лицу ствол и тут же застрелил. С августа погибло уже десять преподавателей и восемь студентов.
Настал 1967 год, а консерватория так и стояла закрытой. И все же Воробушка вызвали на митинг. Митинг оказался созван исключительно в его честь. Юй Хуэй, новый руководитель трудколлектива, в котором числился Воробушек, занял кабинет Хэ Лутина и преобразил его дюжиной плакатов с Мао Цзэдуном и полудюжиной — с госпожой Мао в разных нарядах. У Юй, тоже композитора, было длинное лицо, неизменно напоминавшее Воробушку спаржу. Он с видимым удовольствием сообщил Воробушку, что того переводят на фабрику в южном пригороде.
— Товарищ Юй, могу ли я уточнить, что это за фабрика?
— Полагаю, вы будете изготавливать деревянные ящики.
Юй Хуэй встал из-за стола. Лицо его как будто отросло еще длиннее.
Воробушек почувствовал на себе пристальный оценивающий взгляд двенадцати Председателей Мао.
— Когда меня переведут?
— Я как раз готовлю ваше личное дело. Потерпите, в свое время мы вам сообщим.
— А мне разрешат когда-нибудь снова писать музыку?
Юй Хуэй улыбнулся, словно ему стало неловко за Воробушка — как же тот мог задать такой наивный вопрос.
— Знаете пословицу? «Настало время перетянуть смычок», — он сам посмеялся своей шутке. — Вы не единственный, кто должен исправиться и начать заново. Но скажите, вы что, правда отказались от места в Центральной филармонии?
— Я был недостоин этого предложения.
Юй Хуэй снова улыбнулся и лениво помахал рукой, отпуская Воробушка восвояси.
Воробушек вышел из консерватории и повернул на улицу Фэньян. Неистовое солнце вымыло из улицы весь цвет, так что велосипеды и редкие грузовики словно исчезали в белом занавесе горизонта.
