— Воробушек, ты настоящий трус. Может, Чжу Ли и была предательницей, но она хотя бы знала, кто она есть. Ты что, правда думаешь, что невидимый? Думаешь, никому не видно, что ты такое? — Чем громче он кричал, тем сильнее злился. — Ты всегда был самый талантливый, все так говорили, но что толку от таланта, если внутри у тебя пустота? За тобой придут следующим, я обещаю! И никто тебя не спасет. Уж об этом я позабочусь!
Воробушек оторопело повернулся к плакату, который нарисовал Да Шань. Он сам учил брата писать первые слова и теперь испытал удовлетворение при виде шатких, косых и почти нечитаемых иероглифов. Он развернулся и вышел прочь из комнаты, за парадную калитку и в переулок.
— Мой брат — вырожденец! — Да Шань выбежал за ним в переулок и кричал ему вслед. В окнах над ними плавали бдительные лица, оценивая и судя. — У тебя что, совсем стыда нет?
Воробушек пошел в сторону Пекинского шоссе. Он не подумал взять пальто, и ветер пронзал его насквозь. Ветер был холодный, какого обычно не случалось в это время года. Гремели репродукторы, вещая все быстрее и быстрее. От ужаса его мысли стали походить на сон, так что каждое встречное лицо казалось ему знакомым: друг, студент, у которого он преподавал, ребенок, которого он помнил. Громкоговоритель повторял лозунги:
— Десять тысяч лет жизни, — сказал Воробушек.
Он искренне хотел верить. Он не чувствовал бы себя таким отчаянно одиноким, если бы только был способен сдаться и во всем положиться на другого человека или даже просто на идею.
Десять тысяч лет.
На перекрестке с улицей Шэньси дети кидались кирпичами в магазин женской одежды. Воробушек наклонился и, поддавшись импульсу, поднял с земли кирпич. Дети распевали знакомую потешку:
Репродукторы продолжали трещать:
— Нет и не может быть срединного пути.
Надписи на стенах обличали продавщицу магазина как развратную и аморальную девицу. Похоть и вожделение, ставившие частные интересы выше общественного блага, считались буржуазной роскошью и политическим преступлением. Какой-то мальчик размахнулся. Кирпич разбил окно на втором этаже. Внутри плакала девушка. Воробушек не знал, из какой именно комнаты доносится плач.
Он стоял с кирпичом в руках, пока мальчик не вынул тот у него из рук. Мальчик с силой запустил кирпичом в воздух и с треском пробил дверь жертвы навылет.
На Первой Шанхайской фабрике деревянных изделий пахло землей. Каждое утро, проснувшись, Воробушек стряхивал с волос и с подушки опилки. В общественных банях вода с его тела от опилок рыжела. Он едва себя узнавал, его руки и грудь стали шире — часами складывая, таская и заколачивая, он преобразился. Впервые на памяти Воробушка его руки не чувствовали боли; покрывшись мозолями, они обросли толстой шкурой, новехонькой раковиной. После смен фабрика исчезала, словно затянувшийся сон, но во сне он все равно слышал ее нестройную перкуссию — стук, грохот и синкопированную барабанную дробь, испещренную сиренами, гудками и колокольчиками — не так уж это и отличалось от конкретной музыки варезовских «Америк». Он постоянно слышал эту музыку повседневности, и ее непрерывность связывала воедино его прошлую жизнь и нынешнюю.
Как-то утром, когда он уже пробыл на фабрике больше года, трудовой коллектив Воробушка созвали в актовый зал. Посещение было обязательным, и потому, когда зал заполнился, рабочие еще долго продолжали втискиваться внутрь.
В зале уже подключили шесть телевизоров. Начался прямой эфир — первая сессия борьбы культурной революции, которую передавали по телевидению. Фаланга хунвейбинов выволокла на центральный помост пожилого мужчину. К ужасу Воробушка, хунвейбины были ему знакомы; то были бывшие консерваторские музыканты, пробившиеся в верха. Белая от прожекторов сцена словно делила экран напополам. Кай стоял в группе на переднем плане. Он выглядел увереннее и сдержаннее, чем прежде. Сперва Воробушек не узнал старика, чью голову хунвейбины пригибали так, что даже лица было не видно. Дьявольская вакханалия мало-помалу набирала силу. Когда старик поднял глаза, Воробушек увидел, что это Хэ Лутин, бывший директор Шанхайской консерватории.
