– Что с тобой? – спросила Алена.
– Да то, что никогда в жизни я не просил у него рейсмус.
– И?
Брат брезгливо поморщился и встал, чтобы открыть окно: в комнате было душно.
– Иди ко мне, – вдруг сказала Алена.
– Оденься, пожалуйста.
Алена рассмеялась, скомкала желтое одеяло с изображенными на нем оленями и бросила им в брата. Он не увернулся, он принял этот бросок так, как принимал вздорность и напористость сестры. В нем было столько установленных извне правил, что Алене нравилось себя с ним вести так, как она не решилась бы себя вести даже с мужем. Его книжный мирок был для нее что красная тряпка, в его искушении до определенной черты было что-то возбуждающе-резкое, как запах белоголовника или вкус жженого имбиря на языке, искушая его, она чувствовала себя действительнее, чем на университетских занятиях, склоняя итальянские глаголы, или на встречах с подругами, рассказывавшими о своих плоских чувствах к мальчикам, которые чувствовали мир так же плоско, как они, и для которых любовью было соударение тел, натирание выпирающих его поверхностей. Однако рисунки ее тела были чересчур черны на ее вкус, в них была чахлая демоничность, которой не водилось в Алене.
Незадолго до майских праздников они отправились в зоопарк: в тот раз ей запомнились еноты, которые бегали из стороны в сторону в вольере и что-то стирали в небольшом каменном бассейне, бешено увлеченные собственными инстинктами, потом ленивцы – двойня, висевшая на лиане и единовременно теревшая свои спины нарочито грубо и неумело меховыми лапами. Слонов они не увидели в тот раз, вольеры с обезьянами тоже как будто пустовали.
– Природа – великая вещь, – сказал брат, когда они поравнялись с детьми, которых вела за собой воспитательница.
– О чем ты?
– О том, что все, что выбивается за ее пределы, она вычеркивает.
Последнее время он часто говорил с ней таким образом, и всякий раз, когда она слышала подобное, она затылком ощущала двухлетнюю пропасть между ними.
– Мне иногда бывает очень плохо, Алена, мне кажется, что я как будто уже не живу с тех самых пор, понимаешь? Что я как будто тень самого себя. Что я живу сверх положенного!
Толпа детей вдруг затянула какую-то песню про львенка – им было лет пять-шесть, и Алену они неимоверно раздражали, она потянула брата за рукав к пруду с утками.
– И это говорит десятиклассник?
– Почти одиннадцатиклассник.
– Что это меняет?
– А то, что я не могу сказать, что люблю тебя, потому что я должен тебя любить с самого рождения, понимаешь? И то, что произошло…
– Тсс… посмотри, там фламинго!
Действительно, в десяти метрах от них на отмели у островка, подняв тощие жерди ног, стояли сиреневые фламинго: их цвет казался Алене каким-то ненастоящим, надмирным, будто кто-то неведомый раскрасил этих птиц намеренно, чтобы показать им с братом, что такое настоящий мир, в который они даже попытаться заглянуть не могут.
– И мне кажется, я уеду куда-нибудь из Москвы, вообще!
– И даже лето ты со мной не хочешь провести?
– Я его боюсь, честно говоря. И тебя боюсь. Но больше всех я боюсь самого себя.
«Лё-ва, лё-ва, цу-цу-цу», – пели дети, фламинго, застыв, смотрели на них, как с фотокарточки, в воздухе пахло предгрозовым ожиданием, а Алена схватила брата за ладонь, привлекла к себе, поцеловала в соленый лоб и пробормотала: «Ничего не бойся», – и ей почудилось, что этот весенний всплеск ее чувственности – следствие благодарности брату за то, что однажды он спас ее на озере, и девять месяцев назад спас от изнасилования, и вообще он будет ее спасать всякий раз, когда она будет делать глупости, потому что в паре один должен быть чувственным и безбашенным, а второй – сплошным рассудком; а то, что она разрывает брата изнутри, ей даже не приходило в голову, потому что его правильность, строгое следование каким-то заповедям, попытки поститься в Великий пост она считала чем-то наносным, способом занять время до встречи с нею, пусть они и были знакомы всю жизнь.
Предстояло ехать на дачу, Алена жила предвкушением этих месяцев, брат был болезнен и как будто похудел. Был четверг, а это значит, завтра днем отец повезет их вчетвером на дачу, родители останутся на выходные, а потом уедут, и с понедельника начнется новая жизнь. Никто им там не помешает, никто больше ничего не скажет. Алена не задумывалась о своих чувствах к брату, от них шел запах, как от заплесневелой головки сыра, – они были ни на что не похожи: несколько поцелуев, объятий, прикосновений, бесстыдное любование своим телом, когда брат рисовал ее, – нет, художником ему не стать, она вообще не представляла, кем он мог быть во взрослой жизни. Впереди нее лежало целое тысячелетие, и кожа, покрывшаяся пупырышками, когда брат открыл окно на заднем сиденье, и перепалка с мамой о клубнике и саженцах, и кровельные брови отца в зеркале заднего вида – все представлялось на следующий день каким-то значительным, как будто здесь в пути пролегала граница между двумя жизнями Алены.
Когда они приехали, брат сказал ей, что пойдет ночевать в старый дом бабушки.
– Но он не протоплен!