Брат отдалялся от нее все больше, но в чехарде учебы она не обращала на это внимания. У нее были мимолетные влюбленности, первый ее молодой человек был братом Маргариты – студентом третьего курса, он любил поэзию Серебряного века и оттого целовался отвратительно, в его отношении к Алене сквозило такое медоточивое обожание, что Алене он быстро сделался смешон. И все-таки однажды в ноябре она устроила что-то вроде двойного свидания – она вместе с Дмитрием (его тоже звали Дмитрием, и это наводило Алену на мысль, что двойники в жизни встречаются чаще, чем предполагается, а еще чаще встречаются противоположности-двойники) и Маргарита вместе с Федором.
Алене вначале понравилось столкновение этих непохожих между собой людей, она вела себя вызывающе, набирала желтые кленовые листья в руки, разбрасывала их, потом уговорила Дмитрия купить им всем по банке колы. Возвращаясь от киоска к лавке, где они его дожидались, он по-собачьи глядел на Алену и был вообще восторженно-подавлен. Брат же, напротив, не потерялся, в короткой куртке с каракулевым воротником он вслушивался в рассказы Маргариты о Риме, кивал, что-то вставлял свое. В Алене зрело раздражение, когда она слышала, как разговаривается Маргарита, как всякое ее смущение опадает и она лопочет без умолку что-то о Диоклетиане и капусте, и брат нежно смотрит на нее: предупредительный, участливый и чересчур вдумчивый, чтоб быть искренним.
Спустя две недели у Алены появился новый молодой человек. Дмитрий часто звонил ей в дом на Пресне, трубку шел брать Федор, первое время он по просьбам Алены говорил, что ее нет дома, но однажды, видя перед собой кривившееся лицо Алены, вдруг сказал Дмитрию:
– Она просто не хочет тебя видеть. Прости. Я должен был это сказать. Наверное, ты найдешь девушку получше.
Он положил трубку и прямо взглянул на Алену.
– Что ты наделал?
– А что, я должен был ему лгать до пенсии?
– Ты вообще ничего не понимаешь в отношениях!
– Зато ты понимаешь, – сказал Федор беззлобно и ушел из гостиной, в которой старые обои в лилии были содраны почти до пола, а новые никто так и не взялся наклеить.
На следующий день Алена надела черную кожаную куртку и пошла вместе с Игорем в клуб. Огромный бритоголовый мужчина с двумя шишками на лбу внимательно их оглядел тяжелым, свиным взглядом. С непривычки на входе Алену оглушила музыка, закружилась голова, чуть ниже горла завязались рвотные позывы, и тут Игорь, услышав знакомую песню, вроде переиначенного Цоя, взял ее за руку и стал прыгать.
Она успела добежать до кабинок, и там ее вырвало, всю голову будто заняла одна мысль: зачем она здесь? Она была настолько отчетливой и немысленной, что, казалось, если ощупать голову, можно было прикоснуться к ней – не к черепу, прикрытому кожей, а именно к мысли. Возвращаться в танцевальный зал не хотелось, все-таки здесь музыка была глуше, и, хоть двери то и дело открывались, а в соседних кабинках шла какая-то возня, здесь было лучше и спокойнее. Вдруг в ее голове развернулась вторая мысль: что бы сказал брат, если бы увидел ее сидящей на полу здесь, с головой, прислоненной к смывному бачку, обнюхивающей свои пальцы и волосы?
Она все-таки вернулась в зал, Игорь по-прежнему скакал и только потом, когда Алена попросила купить что-нибудь выпить, успокоился, вернулся с двумя коктейлями, и они сели в угол крайнего стола, посреди других людей, Алена внимательно смотрела Игорю в мокрое лицо, завитки волос прилипли к вискам, глаза бессмысленно и сухо светились, и думала, что она его ни за что не полюбит, какой-то он чересчур земной, такой основательный и грубый, что кажется, на месте Алены могла быть вообще другая девушка и ничего бы в нем не поменялось.
– Здорово жить в двухтысячном году! – сказал Игорь, и Алена ничего не ответила, только скоро наклонила жестяную банку к губам, чтобы выпить.
Выпал первый снег, и Игорь провожал ее до дома по снежной крупе. Когда он довел ее до подъезда и попробовал поцеловать, Алена дала ему свои губы, но мыслями была где-то совсем далеко. Было прохладно, вместо фонарей были звезды, и чахлый декоративный снег жался к серебристому свету. Вдруг откуда-то из-за угла выбежал Дмитрий, он что-то закричал ей издалека, потом приблизился к ним, Игорь, ничего не говоря, развернулся и ударил его по лицу. Алена вскрикнула и скрылась в подъезде, оставив их двоих во дворе: одного – уверенного в себе, со сжатыми кулаками, другого – поваленного на снег, цепляющегося за урну.
Когда с балкона она взглянула вниз, никого у подъезда уже не было, виднелись только следы ботинок и безразмерный крест на том месте, где упал Дмитрий. Алена удовлетворенно вздохнула, и вдруг ей стало весело оттого, что ее любит столько парней, что она всем нужна без разбору, и было в этом самолюбивом веселье что-то нехорошее, что мутило ей ум и что было еще страшнее того, что она убежала от них, неприятно-нутряное покалывание, от которого Алена сразу почувствовала себя взрослой.
Она вошла в комнату к брату, тот не спал, он лишь укоризненно на нее посмотрел и захлопнул ежедневник, в котором что-то черкал.