– Ты что-то рисуешь? – спросила Алена и, пока он выдумывал ответ, выхватила из его рук ежедневник.
– Отдай!
– Не отдам!
– Алена! Что это за вторжение в частную жизнь!
– Как мы заговорили!
– Не раскрывай его!
Но Алена уже раскрыла и, пролистав пару страниц, поспешно закрыла. Ей было неловко от того, что она увидела: десятки обнаженных женских тел в различных позах, иные с подробным изображением того, что младшему брату знать не положено. Она протянула ежедневник брату, тот вырвал его из рук. Тяжело сопя, он сказал:
– Ну вот что ты наделала?
– Извини, – сказала Алена и, стягивая пропахшую потом водолазку со своего тела, смешливо спросила: – Может быть, ты меня тоже хочешь нарисовать с натуры?
Брат не смотрел на нее, он смотрел в пол. И Алена стала медленно расстегивать ремень на джинсах.
Если бы ей выпало создать мир, она бы создала его таким, чтобы всякое живущее в нем создание могло создать свой собственный мир в нем или за его пределами. Это был бы мир справедливый, мир истинный тем, что он множит истины. Это был бы мир настоящего бога.
Психологи копались в ее душе, как в шести сотках, они выкапывали из нее клубни и говорили: «Вспоминай!» Что она была обязана вспоминать? Что была неблагодарной сестрой или дочерью? С каждым новым терапевтом она все глубже погружалась в таз с ледяной водой, он стоял перед ней, она опускала в него ноги и не чувствовала дна, казалось странным, что таз может быть глубже пола, она брала его и отодвигала к кровати умершего брата, но ступать в него обеими ногами не решалась – что, если ее затянет вниз и она просто не сможет вынырнуть из таза, наполненного ледяной водой?
Родители говорили, что ей нужен стержень, нужно дело всей жизни, а она не могла разобраться, зачем вообще живет, – какое дело, когда само его условие под вопросом? Ей по-разному объясняли ее недостатки, пытались рядить в одежду чуждых слов, но ничего не помогало. Однажды бородатый терапевт – в кабинете на полке у него стоял танцующий индийский бог, а рядом – позолоченный череп с блестящими глазами – говорил ей о важности снов, о том, как необходимо примирить свою Аниму и Тень. Он говорил долго и унывно, он говорил умно, так что подавлял своим умом. Все это было замечательно, только какое это имело отношение к ней самой? Она не выдержала и плюнула, но слюна из пересохшего горла долетела лишь до ножки кресла, в котором сидел терапевт. Он бровью не повел, а она поднялась и вышла от него на трясущихся ногах.
Раз в несколько месяцев ей снился один и тот же сон, не столько сон даже, а место, сложившееся из городов, которые она успела объездить в университете. Ветер колышет поникшие маки. Большой палец на ступне императора крупнее ее обнаженного тела. Она пытается забраться на него, пытается отколоть крупицу мраморного ногтя на память, но ничего не выходит. Ее маленький волосатый ребенок карабкается вверх по воздуху, как будто в нем есть за что зацепиться. Алена испугана. Внутри нее приятие страха – расшибется, и ладно. Алена касается того места, где у ноги должна быть лодыжка, и оно исходит дрожанием, разбреданием. Ее сын уже где-то высоко. Гром – это слова огромной статуи, понимает Алена. Начинается ветер, разверзается гроза, былинки летают вокруг нее, и огромная туча с острым профилем застыла над горой, гора курится, где-то в отдалении дребезжит то ли рында, то ли китайский колокольчик. Маки вконец поникли. Маки – теперь льющаяся и колыхающаяся кровь, если смотреть на них вниз с седьмого этажа дома на Красной Пресне. В маках кто-то лежит. Она идет к ним, но разверзается гроза, и вместо дождя на нее вдруг наскакивает сын и просит творога. «Творога?» – удивляется Алена, и ей страшно от того, что он попросил, страшно от собственного удивления. Маки опали. Вокруг нее город, который разросся из ее квартиры, город, разрушенный несколько тысяч лет назад и неведомо кем отысканный.