— И в тебя, — улыбается Света. — И в работу. И в платье. Я влюблена в весь мир, неистово и безоглядно, и это помогает мне жить…
Димика нет дома слишком долго, так что она успевает известись, гуляя от стены к стене в гордом одиночестве. Швейная машинка стучит слишком громко для раскалывающейся от каждого звука головы, так что прибегнуть к шитью как к единственному реально работающему средству Света не может. От скуки она перебирается сваленные на подоконник бумаги и находит брошюры университетов, которые муж даже не подумал пролистать. Включает его ноутбук, «надёжно спрятанный» под кроватью и смотрит программы обучения, цены и расписание. Выбирает несколько подходящих Димику и его графику вариантов. И застывает, обнаружив, что инстинктивно отложила светло-голубую книжечку в сторону.
Это дали ей.
Откинув брошюру в угол, Света всё равно возвращается к ней через несколько часов, от скуки, да и просто из любопытства. Непримечательная на вид книжечка содержит всю необходимую информацию для поступления: адреса, пароли, явки, необходимые экзамены и даже примерное содержание программ по специальностям. Обведя несколько особо приглянувшихся кружком, она снова задумалась о том, что было бы неплохо тоже…
Нет, не сейчас. Димику явно понадобится помощь, его работа занимает всё больше времени, теперь даже заочное обучение может помножить на ноль и так недлинный сон. Что будет, если однажды он просто не справится?
Нет, она должна быть рядом и поддерживать мужа по мере своих сил. В конце концов, они уже давно вместе и, несмотря на кажущуюся загруженность, этот мужчина всегда находил для неё время и силы. Так почему она, не имея особых дел… С другой стороны, неужели она настолько отойдёт от домашних забот, если позволит себе какой-нибудь небольшой курс, чисто для саморазвития, чтобы не особо отставать от Димика, всё свободное время проводящего с книгой в руках.
Телефон взрывается звоном как раз в самый разгар обдумывания того, сильно ли отвлечёт её от семьи и бытовых дел такая невинно выглядящая специальность, как «Основы менеджмента и бухгалтерского учёта».
— Алло, — говорит Света, уже заранее зная, с чего начнёт разговор собеседница. Просто потому что, если ты вырос у кого-то на руках, то учишься различать его настроение по первому вздоху. — Как вы?
— Ещё не померли. Твоими молитвами. Помнишь, какой сегодня день?
— Ммм? — она бросает взгляд, но не находит календарь. В мастерской он висит прямо напротив стола, но тут, видимо… — Какой?
— День, когда моя дочь неблагодарно откажет своей бедной матери в помощи.
— Ох… что случилось?
— Ты мне скажи, — бормочет женщина на том конце провода. — Мы с отцом стараемся, сажаем, окучивает, собирает вредителей, регулярно поливаем, в банки закатываем, а они, видите ли, «лучше в магазине купят»!
Света тяжело вздыхает. Головокружение подступает с новой силой. Видимо, она не отвечала на телефон, и мама дозвонилась Димику… который улетел в другую часть страны в другой часовой пояс и вообще редко выходит на связь… и который из всех «огородных» дел признаёт только поедание результата…
— Извини, Дима… в командировке и…
— А меня это должно волновать? Как только вернётся, садитесь в машину и пулей сюда! Я одна тридцать грядок выкапывать не собираюсь!
— Может, тогда не стоило их сажать? — вырывается у Светы, и она тут же жалеет об этом, потому что мать на том конце провода замолкает буквально на секунду, а потом разражается такой тирадой, что театральные актёры могут только позавидовать. Там всё: и гнев за неуважение, и обвинения в неблагодарности, и обещание впредь «ни за что и гнилой картошины не давать», и даже взывание к чувству вины, ведь «у отца больная спина, хоть его пожалей!». В конце концов собеседница выдыхается и Света осторожно произносит: — Извини.
— «Извини»? И это после всего, что мы для тебя сделали? Да как тебе не стыдно вообще?! Укатила на край света, нос от родного города воротит, возвращаться, видите ли, «не планирует»? А я как же? Кто мне в старости стакан воды подаст, а?
Света сжимает пальцами переносицу, чтобы не закричать. По её скромному мнению, они с Димиком умрут раньше вечно прикидывающейся больной матери, и дело тут не в мерзком желании нагадить, иногда продирающемся сквозь привычный кокон самообороны, выстроенного вокруг самого понятия «семья».
— …и не стыдно тебе меня в краску вгонять на старости лет? — вклинивается в размышления часть фразы. — Весь город же теперь без остановки говорит о том, что твой охламон натворил! Мы в магазин не можем выбраться, стыдно глаза от пола поднять! А, стоило потребовать от него, чтобы приехал на серьёзный разговор, так сразу «очень занят, обратитесь в другой раз, а лучше — никогда»! И как не совестно стервецу проклятому ещё жить так, будто и не было ничего?! Как не перекашивает его каждый день за завтраком, обедом и ужином? Такую пакость сотворил, так унизил и нас, и своих родителей, а самому — хоть бы хны! Укатил в столицу и в ус не дует!
— Мама, погоди… о чём ты?
