Он даже сгоряча не закричал,Но повернулся, жалко улыбаясьИ руку вверх подняв – как бы в мольбеИли чтоб жизнь не расплескать. И тутОн понял (он ведь был не так уж мал,Чтоб этого не осознать, подросток,Работавший за взрослого) – он понял,Что все пропало. «Ты скажи, сестра,Скажи, чтоб руку мне не отрезали!»Да там уже и не было руки.<p>5</p>Что поведал профессор? Что разъяснил? Или слова его были уже ни к чему? Может, подал материал сухо, сжато; сказал этим, явно не заслуживающим ни его времени, ни внимания ученикам, что само название стихотворения – цитата из Шекспира; история, рассказанная скупым фростовским языком, проводит параллели с монологом Макбета, узнавшем о смерти жены.
Врач усыпил его эфирной маской.Он булькнул как-то странно – и затих.Считавший пульс внезапно испугался.Не может быть. Но… стали слушать сердце.Слабей – слабей – еще слабей! – и все.Что тут поделаешь? Кто умер – умер,Живые снова занялись – кто чем.[79]Эх! Как все же далек перевод от оригинала. Фроста можно обвинять в холодности, но языком он владел волшебно.
And from there those that… И оттуда те, которые…
To-morrow, and to-morrow, and to-morrow[80]… Завтра, завтра, завтра…
<p>Глава девятая</p><p>Слабость</p><p>1</p>Лучше бы этих детей отправили рубить дрова, целее были бы.
«Out, out, brief candle». Прочь, дотлевай, огарок! Возможно, именно об этом и думала Элис: «Жизнь – пламя на ветру, свечи колеблющееся пламя». Шекспира они, конечно, изучали, было дело, и среди прочего «Ромео и Джульетту». Между параллелями и меридианами поэзии, между Фростом и Шекспиром – пропасть. Но все откладывается в древнюю культурную копилку. Элис, завороженная словами, казалось, уплывала в иное пространство.
Но почему Элис? Или дети ранимы? И почему девочка Элис оказалась более ранима, чем девочка Кэрен?
<p>2</p>Люба узнает об этой предыстории намного позже, попытавшись понять или домыслить то, что произошло с ней самой. Запишет, додумает. Вплетая события собственной жизни, свои чувства и мысли – в чужую. Ставшую болезненно близкой.
