Даже в таком беспомощном состоянии Чемберс наводил ужас и паническое отвращение, окольцевавшие ее тело стальными объятиями. Казалось, стоит ей сдвинуться с места или попытаться сделать хоть что-то – он тут же очнется. Раскроет глаза, схватит ее и сделает еще больнее, чем когда-либо прежде…
Режущий импульс в теле и собственный вскрик вывели из оцепенения. Ее дрожащие руки обвили округлый живот, охваченный болезненными ощущениями, а из потухших глаз хлынули горькие слезы, когда взгляд Сары упал ниже. Платье между ее ног медленно пропитывалось кровью. В клочья истерзанное сердце лишилось последней надежды.
– Нет… нет… нет… прошу… только не это. Только не он… – бессильно всхлипывала она, сминая в кулаке испачканную ткань.
– Сара! Боже… – родной голос выволок из истерики.
Появившиеся ниоткуда янтарные глаза осматривали ее с неподдельным страхом, а теплые руки касались щек, удерживая в сознании.
– Сара, ты ранена? Чья это кровь? Скажи что-нибудь… – умоляла Ви, не сдерживая слез от измученного вида сестры.
Боли не утихали, уши закладывало, а тело слабело и угасало, отвергая жизнь.
– Господи… Он мертв… – едва связно шептала Сара.
– Кто?
– Мой малыш…
Avaion – I Dont Know Why
Жалобный писк прибора нарушал гудящую тишину в палате. Вивьен сжалась в кресле, потеряв счет времени. Холодный больничный свет резал воспаленные глаза, устремленные в одну точку, а удавка вины крепче затягивалась вокруг шеи.
Как помочь сестре? Как посмотреть ей в глаза, когда та очнется? Как вести себя теперь? Как быть, когда разум Вивьен шипами пронзала уйма острых вопросов, на которые могла дать ответ лишь Сара? Сара, которая сейчас без сознания лежала на койке с иглой в худощавой руке и следами от мерзких пальцев похитителя на шее?
– Знаю, что ты не ешь, когда нервничаешь, но ты ничего не ела со вчерашнего дня, – послышалось справа.
Вивьен не заметила, как Миллс вошел в палату и протянул ей какой-то сэндвич, наверняка из больничного автомата. Но не упустила, с какой жалостью на нее смотрел карий взгляд. Ей вдруг стало тошно. От собственной слабости, от мысли о том, чтобы запихнуть хоть кусок еды в рот. Знала, что ничем хорошим это не кончится. С трудом сглотнув, она замотала головой. Джаред терпеливо отложил сэндвич на тумбу и молча опустился на стул рядом.
Он мог понять состояние Ви, как никто другой. Знал, каково это – часами подпирать холодные стены больницы, в тревожном ожидании реагировать на каждый звук, на каждую проходящую мимо медсестру или врача в отчаянной надежде услышать хорошие новости.
Три года назад он провел худшую в его жизни ночь в коридоре хирургического отделения. А затем на рассвете из металлических дверей операционной вышел врач, сообщивший, что сердце его матери окончательно остановилось и попытки реанимировать Ханну Миллс не увенчались успехом.
Тогда что-то внутри Джареда надломилось и закровоточило. Не услышанные никем молитвы были тщетны. Врачи оказались бессильны. Ничто в ту ночь не помогло. Миллс остался беспомощен наедине со своей гнетущей тревогой и нескончаемой болью, и он не хотел такого для Вивьен. А потому переживал не меньше ее. Переживал за сердце любимой девушки и за жизнь старой подруги.
Саре относительно повезло. Врачам удалось стабилизировать ее состояние, и сейчас оставалось ждать, когда она очнется от наркоза и ее смогут должным образом обследовать.
За все эти бесконечные часы даже присутствие Джареда не помогало Вивьен отогнать терзающие мысли, повторяющиеся словно пластинка в сломанном проигрывателе.
Тот самый звонок Сары, родной голос, исполненный страха, а затем – чужой, мужской…
И тогда все зацепки, прежде ведущие в тупики, связались в единую картинку. Беатрис Чемберс. Мать «Бананового латте». Его дом под Беллвью, доставшийся от отца.
Все оказалось до глупого очевидно.
Сознание Вивьен снова и снова прокручивало смазанные картинки того, как за окном машины с огромной скоростью неслись улицы Сиэтла, а затем сменились шоссе и лесным загородным пейзажем. Как Джаред то и дело окликал ее, велел оставаться в машине, а она не послушала… И увидела то, что никогда не забудет. Не вытряхнет из памяти и не смоет с себя липкое чувство вины, окатившее при виде родной сестры, истекающей кровью рядом с едва живым телом того, кто заставил ее страдать.
