В одном из наших последних разговоров Леон поделился своей мечтой, что хочет создать семью и иметь детей, хоть я и не спрашивала его. Может, из-за этого, а может, из-за того, что у меня давно ехала крыша, меня охватила паранойя. Я подумала, что Чемберс догадался о моей беременности и не просто так заговорил о детях. Осознав это, я будто похолодела изнутри. Мне стало дико страшно. Впервые не за себя.
Я понимала, что Чемберс и его маньячные замашки не дадут мне спокойно воспитывать ребенка. Нам не нужна была ничья помощь, я не хотела чувствовать себя обязанной и отдавать кому-то власть не только над собой, но и над моим малышом. Не могла этого допустить, поэтому решилась бежать. Другого выхода не видела. Все равно в Сиэтле меня ничего не держало.
Накоплений на счете хватило бы на первое время, чтобы начать новую жизнь в другом месте. Я выбрала день, когда уеду навсегда. Это было прямо перед твоим приездом. Я сняла все деньги со счета, забронировала билет на автобус до твоего кампуса. Собиралась написать по пути, чтобы ты не ехала ко мне, что я сама приеду.
Весь тот день я поддерживала связь с Чемберсом. Отвечала на его сообщения так быстро, как могла, чтобы он ничего не заподозрил и не вышел из себя. Я тогда не знала всего, на что он способен, но была не в том положении, чтобы рисковать. Собрав самые важные вещи, вызвала такси и уже решила выходить, но увидела в гостиной его…
Чемберс стоял как статуя и пронзал меня взглядом. Я не слышала, как он вошел, но теперь даже не удивлена, что в тот день Леон так нагло проник в мою квартиру. Я замерла. Меня вновь сковало это чувство, что некуда бежать, что я в ловушке, а передо мной опасный хищник и он вот-вот схватит меня.
По мне явно было видно, что я куда-то собралась, и надолго. За мгновение в холодном взгляде Чемберса прочиталось: он все понял. Я не успела ничего сделать, как он напал. И я просто отключилась. Видимо, вырубил меня чем-то.
Очнулась уже в его доме на озере. Все, что там происходило, все еще словно под туманной пеленой в памяти. Врач сказал, это действие психотропных препаратов, которыми меня пичкал Чемберс. Со временем память может проясниться, но, честное слово, я этого не желаю.
В доме у озера Леон вел себя так, словно мы сраная счастливая семейка из рекламы йогурта: он – добытчик в костюме, а я – скромная домохозяйка. Только вот я была напичкана психотропами, а он – гребаный психопат. Он держал меня в комнате на втором этаже с привязанными к изголовью кровати руками. Почти все время я спала, не чувствуя собственного тела и с туманом в голове. Когда Леон приходил с работы, то говорил со мной о своих повседневных делах и мыслях, будто мы и правда семья, будто я его чертова женушка и меня волнует, как у него прошел день и сколько сделок он сегодня заключил.
Чемберс заставлял меня носить одежду, которую
В эти промежутки времени, когда мы ужинали, я ощущала проблески сознания. Разговаривала с ним на автопилоте, но фоновая тревога гудела во мне. Я боялась есть то, что он готовил, понимая, что со мной что-то не так. Но не могла не есть, страшно было ослушаться, потому что в памяти мелькали смазанные отрывки, как он бил меня. Уже не помню, когда и за что. Вся память – сплошное месиво. Но я боялась не за себя, а за малыша. По поведению Чемберса я понимала, что он еще не догадался о беременности, и до последнего надеялась, что мне удастся сохранить тайну. Черт, я ведь даже не могла знать, все ли в порядке с ребенком внутри меня… Леон пичкал меня отравой, истязал, но гребаная надежда жила во мне. Я верила, что малыш не пострадает, что мы справимся, вырвемся из этого плена.
Из-за небольшого срока живота еще не было отчетливо видно. Будто я просто немного набрала вес. Но Чемберс это замечал. Замечал и подкалывал, думая, что это смешно кому-то, кроме него самого. Это было отвратительно. Все, что Леон говорил и делал со мной. Он узнал бы о беременности так или иначе, это было делом времени, и я боялась даже подумать о том, что произойдет. Он не дал бы нам с ребенком спокойной жизни.
Но самое странное во всем этом было даже не то, что Леон похитил меня, истязал и держал взаперти, как вещь для своей идеальной картинки жизни. Самое странное и жуткое, что он называл меня другим именем.
