— Ты чего, уснул? Все ведь уже знают! У Канарейки роды начались, и Мышеуска с Цветинкой сейчас там. Давай, садись к нам, — она похлопала лапой по земле рядом с собой, и пятнистый послушно сел, а взгляд сам собой прыгнул на детскую.
«Цветинка, — сердце кольнуло. — А ведь это вторая мысль, которая тревожит меня больше всего».
В суматохе дней казалось, что трёхцветная ученица и палевый воин совершенно не связаны друг с другом, но это было не так. Раз за разом, день за днём они то и дело пересекались, неловко здоровались и спешили разойтись, и каждую такую встречу Крылатый всё больше укреплялся в своём решении посметь преступить законы.
Каждый раз, когда он видел её, он замечал, что ей больно от такого общения, как и ему. Он знал, что кошка его любит, и знал, что в свои почти что девять лун она умеет любить, как никто другой. Было в ней что-то тёплое, светлое, тягучее, как мёд, которым она пахла. В её мягком голосе, когда она беспокоится за соплеменников или радуется новому умению. В её воздушной полукудрявой шёрстке трёх цветов. В её глубоких, уже таких не детских глазах цвета поздних трав и зелёных отблесков на воде. Крылатый думал об этом каждый день. А все эти правила, запреты… Он не был уверен в том, что Воинский закон всё ещё силен и важен, как раньше. Сейчас каждый из них мог висеть на волоске от смерти, но вместо того, чтобы разузнать больше о врагах, они следуют пресловутым заповедям и слушают предводителя, слепо, как новорождённые котята.
Странно, что все мысли сводились к этим двоим, а уже потом разбегались на Одуванчика, Уткохвоста, Пшеницу, Завитого и многих других воителей. Странно и то, что они — отец и дочь, такие разные, и всё же чем-то похожие. Вся их семья была примечательной — в этом пятнистый успел убедиться давным-давно. Забавно и в то же время так странно.
Кот привстал, и взгляд сестры тут же скользнул на его морду.
— Ты куда?
— Вы сидите, я хочу пойти навестить Уткохвоста, — вслух ответил кот и удивился сам себе. Неожиданное решение, пришедшее в голову, показалось довольно интересным. Сейчас, когда в целительской никого нет, можно расспросить кота поподробнее. Крылатый кивнул неизвестно кому, развернулся и направился к треснувшему много лун назад валуну.
Тёмная прохлада этого места уже давно не отталкивала, а лишь заставляла раствориться в себе, в этих травяных ароматах пещеры, где так сильно пахло Цветинкой. Он уловил свет и осмотрелся, но не обнаружил пострадавшего рядом. Тихая возня из дальнего угла привлекла его внимание, и тогда Крылатый подошёл к подстилке, на которой то ли лежал, то ли сидел золотистый воитель.
— Привет, — он устроился на каменном полу напротив молчаливого Уткохвоста и поёрзал, не зная, на что смотреть и куда деть лапы. Тот заморгал и сфокусировал взгляд на пришедшем, словно только что заметил его, после в зелёных глазах мелькнуло узнавание, и он кивнул.
— Привет, Крылатый. Неужели Мышеуска наконец впускает сюда?
Голос в прошлом жизнерадостного кота показался палевому слишком хриплым, слишком напряжённым. Уткохвост, которого Крылатый знал всю жизнь, был не таким. Сейчас в его взгляде блестела не радость оттого, что он очнулся, и не надежда на скорое выздоровление, и даже не яркое разочарование оттого, что придётся сидеть внутри какое-то время. Нет, это была тихая боль от сломанной лапы и осознания своей беспомощности и что-то резкое, сердитое, будто воин был совершенно не рад гостю. Крылатый оглянулся на выход, но, кажется, целительницы и не думали возвращаться так скоро.
— Нет, я сам пришёл. Они в детской, Канарейка рожает.
— Канарейка, да? — кот ожидал беспокойства или удивления, но вовсе не этих злых ноток. Из-под когтей здоровой лапы Уткохвоста показались зелёные пушинки разодранного мха. Что пёстрая королева сделала ему? Неужели он винит в своей травме не себя и не бродяг, а хрупкую, беспомощную беременную кошку?
— Да, — Крылатый решил, что стоит сменить тему. — Как твоя лапа? Тебе лучше?
— Если бы, — хмыкнул Уткохвост и вытянул вперёд конечность, обёрнутую листьями какого-то растения и паутиной. — Вот, погляди на это чудо. Перелом, и, похоже, не в одном месте. Мышеуска молчит. Цветинка, конечно, говорит, что лапа заживёт, если я не буду её тревожить, и я снова смогу бегать, но…
Почувствовав, как голос воителя смягчился, пятнистый подался вперёд и тронул повязку, всего лишь на миг. Должно быть, сейчас пострадавшему, искалеченному больно, и Крылатый не мог даже представить, какую выдержку надо иметь, чтобы переносить эти тяготы.
— Я думаю, Цветинка знает, что говорит, — тихо ответил он и убрал лапы под себя. — Надежда всегда есть, даже если её не видно.
— Так ты пробрался сюда без спроса? — вдруг поинтересовался Уткохвост, кое-как подвинувшись вперёд. — Не думал, что ты способен на такое.
— В каком смысле?
— Ну, не знаю, ты всегда казался мне каким-то… правильным, что ли? Не нарушаешь законов, ответственный и так далее, да и Пшеница говорила так. Даже с Цветинкой вы теперь не сидите в обнимку.