Он фыркает, морща переносицу, ответ его не устраивает. Замирает в нарочито театральной позе. Ноги на ширине плеч, сами плечи разведены так, что даже под кожаной курткой угадывается каждый изгиб мускулатуры, руки на бёдрах, грудь обтянута футболкой, и кажется, что ткань вот-вот лопнет. Стоячая чёлка возмущенно вздрагивает, когда Рамлоу мотает головой.
— А если он покончит с тобой? Что будет с пацаном? Не думала? — взмахивает одной рукой, указывая куда-то в неопределённом направлении, подразумевая Алекса.
Главное не подавать вида, что меня пугает поднятый им ор. Это заставляет иначе взглянуть на Рамлоу: экспрессия, свойственная психам и итальянцам буквально фонтанирует. Сколько в нём энергии, неукротимого нрава и ярости. Справиться с таким — задача не из лёгких, но я попробую.
— У него есть родственники. Дед. Бабушка. Они позаботятся, если что-то случится…
— Уверена? Тогда какого хуя пацан сидит на твоей кухне, а не у бабки с дедом? — повышая голос, снова машет руками, задирая вверх подбородок.
— Ты чего завёлся, Рамлоу? Как тебя касаются дела моей семьи? Ты помогать не собираешься, вот и отвали… Я сама всё решу, — я искренне не понимаю этой бурной реакции, словно проблемы Алекса касаются его лично.
Лицо Рамлоу перекашивает такая брезгливая гримаса, что с него разом спадает вся кажущаяся симпатичность. На губах выступает пена, и он себя контролирует с трудом. Взгляд остановился, на висках вздулись вены. Вот это уже не к добру. Надо как-то осадить его.
— Решит она, как же!!! Совсем свихнулась, девка? — брызжет слюной, делая шаг в мою сторону и крутя пальцем у виска.
— Выбирай выражение… — отвечаю грубостью на грубость.
Если Рамлоу думает, что в моем доме имеет право повышать голос, то сильно заблуждается. Нависает, хоть большим ростом и не отличается. Вся его фигура буквально вопит о негодовании. Светло-карие глаза горят бешенством, и я не сомневаюсь, что в таком состоянии он способен на убийство с отягчающими. Рамлоу так близко, что мне кажется, будто я слышу биение его сердца. Одно я слышу совершенно точно — тяжёлый запах крупного хищника в пиковой форме. И этот запах дурманит голову: физически ощущаю, как всё скручивает и тяжелеет внутри, и теперь я понимаю, что означает фраза: «На стену лезть от желания». Стряхиваю морок. Мне нравится чувствовать его животную силу и злость, нравится доводить его до кипения, наблюдая, как выходят из берегов океаны ярости.
— Выбрал уже. Ты не знаешь, с кем связываешься. Это тебе не просто серийный убийца. Не просто маньяк!
— Ну да, вампир-аристократ… — его слова звучат глупо, и я не могу сдержать смех.
В чём-то Рамлоу, конечно, прав. Но это его не касается. Это — моя охота. Обхожу его преувеличенно медленно, направляясь к туалетному столику, на котором стоят фотографии. Ищу взглядом фото Клариссы. Наблюдаю, как двигается по комнате силуэт, отражаясь в стекле фоторамки.
— Не ёрничай, девочка! На меня смотри, когда я говорю, — рычит, хватая за плечо и разворачивая к себе, отбирает фотографию.
Если бы я только понимала, что творится в его голове в эту минуту, но натыкаюсь на голодный светло-карий взгляд с золотисто-зелёными искорками. Молнии скачут в глубине зрачков. На губах блуждает не добрая улыбка. Желваки ходят ходуном под тонкой кожей, ещё сильнее подчёркивая острые скулы. Сейчас он как никогда похож на животное. Ноздри раздувает, словно принюхиваясь к чему-то. Секунду вертит рамку в свободной руке, не интересуясь изображением. Взглядом сверлит меня сверху вниз. Пальцы жесткие, горячие. Захват грубый. Рамлоу явно не рассчитывает силу с которой вцепляется в меня. Останутся синяки. По коже пробегает стайка мурашек, уползая куда-то под волосы на затылке.
— Не смей повышать на меня голос, — пытаюсь вырваться, выкручивая руку, — или ты пожалеешь.
Рамлоу рывком притягивает меня к себе, утыкаясь лбом в лоб. Фоторамка падает на пол. Упираюсь ладонями в широкую, до неприличия рельефную грудь, чтоб удержать равновесие. Под пальцами тяжело стучит сердце, пытаясь упасть мне в ладони. Жар кожи и характерный аромат крепкого тренированного мужского тела бьёт наотмашь. От взгляда страшных свирепых глаз становится так жутко, что если бы я могла, то умерла бы на месте. И в то же время дух захватывает от ощущения, что свить из Брока верёвки проще простого, главное знать, на что надавить. Он понижает голос до низкого угрожающего шёпота:
— Пожалею?! Замолчи и послушай меня, чтобы мне не приходилось орать. Он — не хищник. Он — больной ублюдок. Я — хищник. Хищник убивает, чтобы жить. Он убивает, чтобы наслаждаться. И убивает медленно и страшно, — взгляд останавливается где-то на уровне моей груди, и тут до меня доходит, что всё это время я скачу от него по спальне в тонком шёлковом халате.
— Ну, так не ори… — привстаю на цыпочки, затыкая поцелуем.
