Я познакомилась с Венчиком несколько лет назад, будучи еще студенткой. Когда же я занялась частной практикой, наше знакомство переросло в сотрудничество — как оказалось, у Аякса был талант сыщика и талант к запоминанию, казалось бы, незначительных деталей. Он легко добывал информацию там, где штатные сыщики умывали руки. Венчик легко сходился со своими коллегами из подвалов, с рынков и свалок, и за бутылку водки они ему изливали душу, а заодно и нужные ему сведения. Однако талантом своим Венчик не разбрасывался и подобного рода услуги оказывал редко. Да я и не злоупотребляла, всякий раз щедро оплачивая накладные расходы. Денег я Аяксу не давала, да он их и не брал, имея твердое убеждение, что все зло в мире — от них. Поэтому я расплачивалась продуктовым набором, в который обязательно входили бутылка виски, баночка красной икры (за отсутствием черной), палка копченой колбасы и дижонская горчица. Причем на дижонской горчице Венчик настаивал особо. Остальные продукты могли меняться, но обязательный список этого проднабора оставался неизменным. Дополнив проднабор конфетами «Птичье молоко», банкой кофе и бельгийским печеньем в железной коробке, я отправилась на встречу с Венчиком.
Когда я вошла во двор, где обитал Аякс, я сразу же увидела его на лавочке у одного из подъездов — перед сном он выбирался из своего подвала, чтобы подышать воздухом.
— Добрый вечер! — поприветствовала его я.
— Добрый, если он действительно добрый. Все в мире относительно, и доброе для одного может не оказаться таковым для другого, — в свойственной ему манере ответил Венчик.
— Веня, у меня к тебе дело, — я была краткой и четкой, боясь, что Венчик затянет разговор, ударившись в философию.
— Делами занимаются люди, лишенные воображения и способности самостоятельно мыслить, — не сдавался Аякс.
— Веня, прости, я не так выразилась, — спохватилась я. — Я хочу, чтобы ты оказал мне дружескую услугу.
— Дружба — это высшее благо на земле, поскольку она, в отличие от любви, лишена чувственности и является проявлением исключительно духовной близости. В дружеской услуге Вениамин никогда не отказывает, хотя мало на земле осталось людей, которых он может назвать этим великим словом «друг».
— Я бы не сказала, что наша дружба напрочь лишена чувственности, я имею в виду материальную сторону наших отношений, — возразила я Венчику, кивая на увесистый пакет, который я поставила на скамейку.
— Так чем я могу быть тебе полезен? — оставив философский тон, спросил Венчик, испугавшись, что дальнейшее рассуждение о духовности наших отношений лишит его их материального подкрепления.
— Мне надо узнать, кто та женщина, которая целый день разыгрывает спектакль под моим балконом, и кто автор сценария этих постановок.
— Всего лишь?
— Венчик, будь осторожен. Я уверена, что мы имеем дело с очень серьезными людьми, которые занимаются очень серьезными делами.
— Человек всегда живет бок о бок с опасностью. Даже ложась спать, мы не уверены, что завтра мы проснемся в полном здравии, если вообще проснемся.
На этой оптимистической ноте я попрощалась с Венчиком и отправилась домой.
На следующее утро мне позвонил капитан и попросил явиться в полицию. Он так и сказал «явиться», а не «прийти». «Похоже, он меня канонизировал при жизни, — съязвила я про себя, — и ждет моего явления, чтобы я превратила жирного глухаря в маленькую, но очень важную галочку в графе о раскрытых преступлениях». Однако вслух я этого, разумеется, говорить не стала, боясь раньше времени расплескать желчь, накопившуюся у меня для этого капитана.
Ровно в 11.00 — именно это время назначил мне капитан — я сидела напротив кабинета и ждала, когда меня вызовут. Моя деятельная натура не выносила того, что Плиний Младший в свое время назвал dolce far niente — сладостное ничегонеделанье, и я принялась рассматривать таблички, которые украшали дверь кабинета. Как оказалось, за дверью собрался весь цвет отечественного сыска: майор Шарапов, лейтенант Вагин и капитан Пронькин. «Мой и до майора не дослужился, и фамилия у него подкачала — далеко ему, видимо, до славного майора Пронина. Как тут не комплексовать!» — пожалела я капитана. Впрочем, через пятнадцать минут, когда меня вызвали в кабинет, я поняла, что с жалостью поторопилась. Капитан Пронькин, подобно Зевсу-громовержцу, метал из глаз молнии и был суров как никогда.
— Мы установили личность убитой, — начал он. — Это Бурмистрова Екатерина Валерьевна, тридцати четырех лет, домохозяйка. Вы по-прежнему настаиваете, что не знаете ее?
— И сегодня, и завтра, и послезавтра я буду настаивать на том, что я не знаю эту женщину. Более того, я даже не знаю, что она делала в нашем доме. — Манера капитана вести допрос раздражала меня, и я еле сдерживалась.
— Тогда скажите, почему ее убили именно возле вашей двери.
— А вы уверены, что ее убили именно возле моей двери? Может быть, женщину зарезали в другом месте, а потом положили труп туда, где я его и нашла.
